— Ты знаешь, кто ударил тебя ножом?

— Не знаю, — отвечал я.

— Ну, тем более. Раз ты выжил божьей милостью, дорогой Тархудж, не стоит губить ребят, не жалуйся, друг, тебе ведь не станет лучше! Скажи, что прицепились какие-то неизвестные, затеяли драку, они, мол, и виноваты…

— Значит, на неизвестных свалить?

— Конечно, дорогой. Разве так не лучше?

— А если они еще кого-нибудь убьют?

— Что ты, дорогой, как можно?! Они уже одумались, очень переживают…

Я молчал.

— Не губи нас, мы твои должники по гроб жизни. Если понадобятся деньги на санаторий или на что-нибудь, не сомневайся…

Я опять молчал.

— С кем в молодости не случалось ошибок? Все вы, молодые, одним миром мазаны!

Я продолжал молчать. У меня не было никакого желания разговаривать с этими людьми.

— Тамаз талантливый парень, не губи его, он в этом году кончает аспирантуру. И этот паршивец Гиви одумался, наконец-то взялся за ум, учиться начал… Горяч он больно, а так не злой… Прости их, дорогой Тархудж, мы должны помогать друг другу, должны терпеть друг друга, мы ведь грузины…

— Это точно, мы воистину грузины…

— Большие люди заинтересованы в том, чтобы уладить эту историю, с этим тоже надо считаться…

Я слушал и удивлялся, что мы изъясняемся на одном языке, являемся детьми одной нации; и, если нация подразумевает в человеке еще нечто общее, кроме общности языка и территории, они должны были подумать о том незаслуженном оскорблении, которое навсегда врезалось в мою душу, должны были представить ту минуту, когда я сам себе казался не человеком, а полнейшим ничтожеством, тлей, которую ничего не стоит раздавить, растоптать, стереть с лица земли. Но ни в одном из них не замечалось и тени стыда. Они нагло улыбались, заглядывали мне в глаза, и все это ранило душу острее, чем оскорбления, ушибы и синяки. Меня еще сильнее тянуло уехать отсюда, скрыться где-нибудь в дремучем лесу, лежать на зеленой траве, смотреть в синее небо и думать о жизни…

И как раз в этот момент:

— Тархудж! — окликнул меня знакомый голос. Я вздрогнул, очнулся, пришел в себя, повернул голову и сразу, как только на меня снова обрушились городской шум, грохот автобусов, троллейбусов и машин, людской гомон, которые до сих пор, пока я был погружен в воспоминания, доносились словно издали, приглушенно, я увидел Вахтанга. Выйдя из машины, стоящей у тротуара, он, смущенно и удивленно улыбаясь, глядел на меня. Я тоже улыбнулся радостно и несколько растерянно, и даже когда мы сошлись, обнялись и торопливо принялись засыпать друг друга вопросами, чувство неловкости не покидало меня. Я не видел Вахтанга несколько лет, и сейчас он показался мне изменившимся. В волосах пробивалась ранняя седина. В лице появилось какое-то, характерное для дельцов, в частности для административных работников, самоуверенное выражение человека, привыкшего отдавать приказы. Раньше я не замечал ничего подобного. В довершение всего он несколько раздался и обрюзг. Он был явно рад нашей встрече, но во время разговора взгляд его убегал в сторону, цеплялся за прохожих, и новое для меня, самодовольное выражение не сходило с его лица.

— Где ты, послушай, разве можно так пропадать?! Сколько лет не показывался на глаза, неужели ни разу не был в Тбилиси? — смеясь и похлопывая меня по плечу, спрашивал Вахтанг. И все-таки он казался изменившимся и довольно сдержанным. — Пошли, повидаешь Софико, это она узрела тебя из машины. Я бы не узнал, забыл уже, как ты выглядишь.

Он обнял меня и потащил к машине, но, прежде чем мы дошли до нее, Софико отворила переднюю дверцу и поспешила нам навстречу. Она уже не производила впечатления легкой резвушки, но я нашел ее еще более прелестной и женственной. Когда, по обыкновению щурясь и улыбаясь, она припала щекой к моей щеке и поцеловала меня, я ощутил знакомый аромат ее тела, который когда-то сводил меня с ума, и растерялся, но вовремя опомнился и, чтобы не выдать замешательства, воскликнул, будто в шутливом изумлении, что она замечательно выглядит.

Софико тоже казалась смущенной. Она спросила, когда я приехал, хотя минуту назад, прежде чем поцеловать меня, уже задавала этот обычный вопрос. Она почему-то избегала моего взгляда. Кажется, и Вахтанг чувствовал себя несколько не в своей тарелке, но, честно говоря, в этом не было ничего удивительного — мы не встречались много лет, хотя когда-то все трое, так или иначе, были близки…

Впрочем, к тому времени, как я оставил Тбилиси, нас уже вряд ли можно было назвать друзьями. После того памятного вечера, когда я пьяный заявился к Софико, мы с ней не встречались ни разу. Сейчас я видел в ней чужого человека, и не волнением объяснялась скованность и неловкость, а отчуждением, возникшим между нами, которое само по себе было незнакомым и непривычным. Возможно, что мне вспоминалась моя давнишняя исповедь, и я стеснялся этой счастливой пары, но все-таки был рад видеть их. Много воды утекло с той поры, жизнь каждого из нас в корне преобразилась, изменились и наши отношения друг к другу, и сейчас, когда случай свел нас, внезапно вспыхнувшая радость явилась отзвуком той былой, милой любви, которая связывала нас в прошлом. Независимо от нас будто ожило какое-то угасшее чувство, но прошлое оставалось прошлым, и той старой любви уже не существовало в прежнем виде, изменились и мы, ее незадачливые носители. Должно быть, этим и объяснялось чувство неловкости, которое мы, все трое, невольно испытывали вместе с радостью.

Мы стояли на краю тротуара. Пекло полуденное солнце. Новенькая «Волга», из которой вышли мои друзья, мешала движению автобусов и троллейбусов — рядом находилась остановка. Народ на остановке недовольно поглядывал в нашу сторону.

— Тебе куда, Тархудж? Поехали с нами! — предложил Вахтанг, обошел машину спереди, открыл дверцу и сел за руль. Изящно покачивая станом и постукивая каблучками, Софико приблизилась к машине и устроилась рядом с Вахтангом. Я открыл заднюю дверцу… Вахтанг завел мотор, обождал, пока народ поднимется в троллейбус, обогнал его, потом переключил скорость, помчался на третьей. Я молча смотрел на профиль Софико, сидящей вполуоборот ко мне.

— Куда тебе? — не оглядываясь, крикнул Вахтанг.

— Если можно, подбрось до вокзала, — ответил я и подумал, не обременяю ли их. Должно быть, совершенно бессознательно я наделял Вахтанга — владельца машины — некоторыми преимуществами по сравнению с собой. Не говорил ли во мне комплекс бедности?

— Чего тебе там понадобилось?

— Мне надо взять билет.

— Ты надолго приехал?

— Сегодня вечером уезжаю.

— А приехал когда?

— Вчера…

— Снова бежишь от нас, Тархудж? — засмеялась Софико.