— Почему тебя это интересует? — спросил я. — Какое это теперь имеет значение?

— Как?! — сказал Цотне.

— Сейчас для тебя ничего этого не существует, это же произошло после тебя.

— Как?! — повторил Цотне.

А Каха подробно рассказывал, что происходило на похоронах. Я удивлялся, что мы беседуем, понимаем друг друга, в то время как не слышно голоса ни одного из нас. Полнейшая, неземная тишина стояла вокруг.

Потом откуда-то взялся белый конь, и мы втроем пошли куда-то — я, Цотне и этот конь.

Мы миновали лес и оказались в поле, заросшем великолепными цветами. Я знал, что мы должны подняться на вершину, и боялся, что мне придется трудновато — после возлияний у Кахи и в доме родичей Парнаоза я находился далеко не в лучшей форме. Поле окружали высокие, лесистые горы, озаренные голубовато-зеленым сиянием. Дивный свет переливался и мерцал.

Оставив позади поле, мы очутились в неизвестном городе. Цотне шагал впереди, а я торопился за ним, ведя в поводу белого коня.

Город, раскинувшийся по склонам гор, был безгласен и нем. То и дело нам попадались белые санатории и будочки с минеральной водой. Молча скользили мимо прохожие, все до единого в странной, старомодной летней одежде — белые брюки, белые туфли, белые панамы, воротнички белых рубашек выпущены на пиджаки. Женщины — в длинных платьях и шляпах с широкими полями. Они оставляли странное впечатление, это были люди иной эпохи. И вдруг я узнал этот безмолвный курортный город, вспомнив, что видел его на фотографиях деда. Пятьдесят лет назад мой покойный дедушка отдыхал здесь.

Выйдя из города, мы прошли деревянным мостиком над речкой и двинулись по тропинке. Внизу виднелась молчащая лесопилка. Двое рабочих катили по узким путям вагонетку.

Белый конь вдруг укусил меня за руку. Боли не последовало, но я страшно испугался. А конь сжимал мои пальцы в зубах и не отпускал. Я корчился и умирал от страха, но почему-то не хотел звать на помощь Цотне, хотя он был еще совсем близко и мог выручить меня. Потом Цотне удалился, конь выпустил мою руку, я поднес ее к глазам — она была невредима и не болела, однако я почему-то снова испугался.

Взглянув наверх, я увидел над лесистыми холмами острую трехгранную вершину, на которую мы собирались подняться, и был очень удивлен, что вершина сверкала голубизной, а снега на ней нет.

Потом, не знаю, как это случилось, но мы оказались на кладбище, затерянном где-то в горах. На небольшом плато торчали покосившиеся кресты. В середине кладбища была пещера, у входа в которую стояли двое мужчин: высокий монах в черной рясе и некто, ни платьем, ни обличьем не похожий на духовное лицо. Монах сказал, что в глубине пещеры находится зеркало, в котором каждый может увидеть свое будущее. Я побоялся войти. Мне даже рядом с этой пещерой стоять было неприятно. В пещеру вошел незнакомец.

— Он увидит будущее, — сказал монах.

Мы довольно долго простояли в напряженном ожидании.

Наконец, из темных глубин пещеры донесся жуткий вопль, потом оттуда выскочил всклокоченный полуголый человек, с безумным взором, наверное, тот самый, что недавно вошел туда, и с нечеловеческим ревом помчался среди могил.

«Помешался!» — мелькнуло у меня в голове, и я в этот миг услышал величавый голос:

«…Услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всем тому быть, но это еще не конец, ибо восстанет народ на народ и царство на царство; и будут глады, и моры, и землетрясения по местам; все же это начало болезней…

…И тогда соблазнятся многие, и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; и многие лжепророки восстанут и прельстят многих; и по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь; претерпевший же до конца спасется…

…тогда все да бегут в горы; и кто на кровле, тот да не сходит взять что-нибудь из дома своего; и кто на поле, тот да не обращается назад взять одежды свои. Горе же беременным и питающим сосцами в те дни! Молитесь, чтобы не случилось бегства вашего зимою…

…ибо тогда будет великая скорбь, какой не было от начала мира доныне и не будет. И если бы не сократились те дни, то не спаслась бы никакая плоть; но ради избранных сократятся те дни…» [42] .

Смолкло эхо таинственного голоса. Упала тяжелая тишина. Трепеща, стоял я и почему-то не сводил глаз с Цотне.

— Может быть, он увидел в зеркале войну?

— Не дай бог войны! — произнес Цотне, и я удивился его словам, ибо, по моему мнению, все это уже не касалось его.

…Сильный толчок разбудил меня. Я открыл глаза. Поезд стоял. Я лежал один в темном и узком, как тюремная камера, купе. Откуда-то донесся петушиный крик. Настроение сна еще не развеялось, сердце стучало, воздуху не хватало. Весь в поту, я встал на ноги и прижался лбом к холодному стеклу. Я ничего не видел за окном, все тонуло в кромешной тьме. Мне почему-то показалось, что за вагонным окном расстилается пустынное просторное поле, и я с неприязнью ощутил свое одиночество. Мне захотелось перекинуться с кем-нибудь словом, но все спали, из соседних купе доносился беспечный храп. Откуда-то издалека слуха моего смутно достиг чей-то голос, под чьими-то шагами захрустела щебенка, и снова наступила мертвая тишина. Медленно выкарабкиваясь из кошмара сновидения, я возвращался к действительности. Где-то очень далеко залаяла собака. Как отрадно было слышать этот лай. Наш поезд, видимо, ждал встречного на каком-нибудь глухом, тихом разъезде. Непроглядный мрак застилал окрестности. Снова пропел петух, следом за ним заревел осел. «Село близко», — подумал я, успокаиваясь и отходя душой. Гнетущее ощущение одиночества постепенно оставляло меня. Когда петух прокукарекал в третий раз, грустная радость наполнила душу. Я почувствовал, как безгранично люблю эту объятую мраком, спящую землю, которую сейчас не было видно из окна вагона. Я любил эту древнюю, усталую землю, орошенную кровью моих предков, удобренную их костями, и чувство безграничной безутешной любви острой болью пронизывало сердце.