И именно в Явном мире произошло второе убийство. Конечно, можно было оставить всё на местных. Но убийца решил поиздеваться над Стражей. Затолкал несчастного в стену, да так, что обычные криминалисты не готовы были близко подходить к телу.

Скат Иваныч послал зама, чтобы тот разобрался. Следом увязался Глеб.

– Прикольно, Стража может свободно по мирам скакать, – радовался стажёр.

– Не свободно, а соблюдая правила, – осадил его Брют. – Здесь рамок больше, чем на входе в правительственное здание. И возможностей в разы меньше.

Глеб его ворчание пропустил мимо ушей.

– Здесь сильнее ощущение вещественности. – Стажёр закрыл глаза, подставляя лицо солнцу.

– Ты работать пришёл или загорать? – возмутился Брют. – Вещественность ему подавайте. Здесь не вещественности больше, а ограничений и правил. Всё настолько в границах твоей вещественности живёт, что, даже если очень захочется, ты не сможешь сделать и половины того, что проворачиваешь в Ладу.

Глеб махнул на это рукой и пошёл к дому. Вокруг успели оградить всё высоким забором и разогнать зевак.

– Волчков и Зябликов весь день интернет чистят, – продолжал хмуриться Брют. – В Ладу можно было сразу взгляд отвести, и ничего бы никуда не просочилось. А тут такая морока с любым заклинанием и сто условий.

– Мне кажется, ты драматизируешь. – Глеб выразительно посмотрел на какого-то зеваку, и тот поспешил ретироваться.

– Ладно, отвод глаз – это плохой пример, – согласился Брют. – Но поверь мне, то, что прокатывает в Ладу, тут не работает и наполовину.

– Что, например?

Брют огляделся, взгляд упал на тело, безвольно свисающее из стены.

– У всяких-разных здесь нет тела, – нашёл он наконец, что сказать. – Они всегда используют тела других, а образы свои строят на подсознании. И то, что ты видел вчера в городе, тут вообще никогда бы не случилось.

– Хорошо, – не стал спорить Глеб. – А как объяснить вот это?

Стажёр подошёл ближе и попробовал потянуть ткань из бетона. Нитки затрещали и оторвались.

– Не знаю, – начал было Брют, но Глеб его перебил:

– Такое ощущение, что внутри стены ничего нет. Всё, что мы видим, – снаружи.

– Чего? – не понял зам.

– Смотри, если бы ткань была внутри бетона, то край посыпался бы, часть ниток бы вылезла и мы увидели бы, что там дальше что-то осталось. Но…

Глеб потянул снова, и кусок рубашки остался в руке. Решил проверить на выглядывающем из стены ботинке, схватился за подошву, и в руке остался носок от обуви. Оттуда выпало несколько костей, завёрнутых в тряпку.

Брют понял, что хотел показать стажёр, взял тело и резко сдёрнул со стены. Абсолютно гладкая стена панельного дома, без трещин и изъянов. И половина тела на земле.

– Вариантов два. – Брют присел на корточки возле останков. – То, что было в стене, стало стеной.

– А второй – из стены сделали портал, – догадался Глеб.

Брют сморщился. Он рассматривал этот вариант, но тот нарушал правила перехода из Яви в Лад. Не было никаких дверей или окон, которые можно было использовать под портал. Если только кто-то не нарисовал перед этим фальшдверь.

Но следов от краски или мела Брют не нашёл. Первый вариант его тоже не устраивал. Он требовал времени, причём не одной минуты, а целой недели, чтобы заменить живые клетки бетоном.

Глеб стоял рядом и смотрел на то, что осталось от мужчины. После того как его оторвали от стены, тело начало разрушаться. Осыпались одежда, плоть, кости.

– Он, кажется, был не один, – сказал стажёр.

Брют тоже посмотрел на погибшего:

– Ходил в компании всякого-разного.

– Да, разрушается не как обычный человек.

Брют согласно кивнул.

– У меня ещё вопрос. – Глеб осмотрелся по сторонам.

– Какой?

– А Волчков и Зябликов почему с нами не пошли? Разве можно влиять на то, что здесь происходит, из Лада?

– Можно. – Брют закатил глаза. – А ребята в Явь пройти не могут.

– Почему?

– Ты каким образом вообще в Стражу попал?

Глеб насупился. За всё время, что он работал в Страже, Волчкова и Зябликова он видел ровно один раз, и то мельком. Эти двое всегда приходили вместе, исчезали тоже вместе. Никогда ни с кем не разговаривали, и их буквально ненавидели всякие-разные.

– О, я понял!

– Удиви меня.

– Они пограничники! Ну, в смысле люди, которые потеряли часть себя, но их что-то держит ещё в жизни.