Публика принимала происходящее на орхестре близко к сердцу. Когда Креон протяжно и тонко прокричал:

над театроном пронесся вздох тревожного волнения.

Но стоило хору затянуть хвалебную песнь Фебу, как зрители успокоились. Афиняне доставали из принесенных с собой корзин вино и закуску. Жуя, переговаривались, обменивались впечатлениями.

Магистраты расположились в проэдрии — на почетных скамьях со спинками и балдахином. К ложам то и дело пробирались рабы с подносами, над головами мерно поднимались и опускались опахала.

Почетным гостям не сиделось на месте: они перебирались из ложи в ложу, громко переговаривались, смеялись — вели себя развязно и свободно, как и подобает сильным мира сего.

Эльпинику отделяли от проэдрии всего несколько рядов. Эвпатридка была как на иголках. Она здесь не для того, чтобы сочувствовать отцеубийце, а ради встречи с Периклом.

Лидер демократической партии набирает вес в Народном собрании. Только он может спасти брата, обвиненного в преступной халатности. Поэтому Элышника внимательно следила за его ложей.

Похоже, Перикл собирался дослушать трагедию до конца. Уже Тиресий провозгласил: "Ты тот, кого мы ищем, ты — убийца", — после чего над театроном пронесся многоголосый стон сочувствия. Уже хор взвыл: "Спасайся! Час возмездья пришел…", но он так и не показался из своей ложи.

Наконец Эдип перешел к описанию убийства царя Лайоса:

В этот момент Эльпиника увидела, как из-под балдахина показалась знакомая голова — большая и продолговатая. Перикл встал, чтобы вступить в беседу с коренастым лысеющим мужчиной.

"Эфиальт", — узнала эвпатридка.

Подобрав подол хитона, она вскочила со скамьи и быстрыми мелкими шагами начала спускаться к ложам. Вроде бы не смотрела на Перикла, но, поравнявшись с ним, неуклюже оступилась и вскрикнула.

Перикл успел подставить ей руку. Эльпиника обворожительно улыбнулась, давая понять, что рада встрече и неожиданной помощи. Вскоре она уже сидела в его ложе, а он любезно наливал ей вина в канфар.

Ложи разделялись ширмами, которые обеспечивали их хозяевам уединение. Орхестра находилась за парапетом, уставленным цветочными горшками: ты видишь то, что на ней происходит, тебя не видит никто.

Здесь можно было безнаказанно делать все: напиться до поросячьего визга, подмять под себя гетеру, зарезать врага. Эльпиника делала вид, что с интересом разглядывает одежду актеров: маски с дырой вместо рта, неуклюжие котурны на ногах, пышные парики, подкладки, делающие грудь высокой, а плечи широкими…

Меткие замечания эвпатридки вызывали у Перикла усмешку. Но он предпочитал выслушивать собеседницу, воздерживаясь от критических оценок. Просто пытался угадать, что ей от него нужно.

Когда Эдип обвинил Креона в сговоре с Тиресием, Эльпиника поняла, что представление скоро завершится, и перешла в наступление:

— Поправь меня, если эта ложа — не триумф твоего успеха. Вообще-то я тоже должна была сидеть в проэдрии, однако все лучшие места оказались раскупленными задолго до праздника. Даже муж с его деньжищами оказался бессильным…

Перикл приподнял брови, как бы соглашаясь, но не считая необходимым подтверждать согласие словами.

Эльпиника рассмеялась с наигранной беспечностью и хлопнула политика веером по плечу.

Вдруг посерьезнела, заглянула ему в глаза.

Потом проникновенно заявила:

— Ты сегодня такой загадочный, сдержанный… У тебя в ложе красивая женщина, а тебя, кажется, это совсем не волнует. Знаешь, мне даже обидно…

Политик улыбнулся одними губами:

— Ты не только красивая, но еще и умная. Просто красивые женщины не срываются со скамьи посреди эписодия, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время.

Отпив из кубка, он обжег собеседницу неожиданно трезвым взглядом:

— Давай так… Я тебя выслушаю, а ты откровенно расскажешь, для чего разыграла эту сцену на лестнице.