– Я... никогда не смогу пройти через это еще раз,- дрожа всем телом, запинаясь, повторяла она.-Никогда!

Дик беспомощно смотрел на нее и страдал вместе с ней, но ничего не мог поделать-она отгородилась от него тем, что завладело ее душой.

– Всякий раз, когда ты будешь уезжать на аэродром, всякий раз, когда ты будешь отправляться в полет... всякий раз...-с мукой говорила она,-я буду видеть это. Я буду видеть только это.

Голос ее был так слаб, что Памела и Джим почти не слышали слов, но для Пруэтта они гремели страшным громом, от которого раскалывалась голова.

– Я... я не смогу так жить, - сказала она.

Он молчал.

– Мы никогда не сможем быть вместе... если ты будешь летать.

Она заставила себя сказать эти слова, она знала, что должна их сказать теперь же.

Лицо его исказилось. И он сказал медленно и ласково:

– Энн... ну, пожалуйста... пожалуйста, не говори этого.

Руки ее безвольно опустились.

– Я сказала, что думала. Я...

Голос ее затих.

– Неужели это так потрясло тебя, Энн?

Она молча кивнула.

– Но... но ты же должна была знать, что такие вещи случаются! Не часто, но время от времени случаются...

Она грустно покачала головой.

– И с тобой случится то же,-сказала она.-Я хочу, чтобы ты... ты должен решить...теперь же, Ричард.

– Энн, пожалуйста...

– Ты должен решить!

Гримаса страдания, искажавшая ее лицо, как в зеркале отразилась на его лице. Ни он, ни она не слышали приглушенных рыданий Памелы Дагерти.

Пруэтт медленно перевел дух. С заметным усилием он заставил себя сказать:

– Я люблю тебя, Энн. Ты... ты знаешь...

– Прошу тебя! Решай теперь же!

Выражение сострадания в его взгляде мгновенно погасло, и Энн Фаулер вдруг стало страшно.

– Хорошо, Энн. Ты с самого начала знала, что я тебе отвечу.-Он на мгновение запнулся.-Тебе никогда больше не придется просить меня об этом.

Он повернулся и вышел из дома.

* * *

С тех пор Пруэтт ни разу не видел Энн.

В ту ночь, дома, в нескольких минутах ходьбы от нее, он не мог, не в силах был уснуть.

Часа в три ночи он вдруг сбросил одеяло и быстро оделся.

Он говорил по телефону с авиабазой и просил приготовить к взлету свой истребитель, как вдруг заметил отца, стоявшего в холле. Он медленно положил трубку.

– Это невыносимо, папа,-сказал он просто.-Она совсем рядом...

Отец кивнул.

– Я вылетаю сейчас же.-Он схватил саквояж и повернулся лицом к двери.-Ты объяснишь маме?

– Конечно.

Они обменялись рукопожатием.

– Храни тебя бог, - прошептал отец, а затем вдруг подался вперед и поцеловал сына в щеку. Он не делал этого с тех пор, как мальчику исполнилось девять лет.

На рассвете Пруэтт заходил на посадку над авиабазой Патрик. В тридцати километрах к северу, на Четырнадцатой стартовой площадке, его ждал серебристый гигант.

ГЛАВА X

Пруэтт вышел из автобуса и ступил в совершенно иной мир.

Он поднял голову и был потрясен величием картины, простиравшейся перед ним вширь и ввысь. Это был мир слепяще ярких бело-голубых огней, басовитого рокота и воя работающих механизмов. Он услышал шарканье сотен ног по бетону и металлу, напоминавшее шуршание бумаги, прислушался к ночному ветерку. И тут откуда-то из-за пылающих дуговых ламп, с ярко освещенных площадок и из голубых теней, с металлической громады, уходящей своей вершиной в темноту раннего утра, до него донеслись аплодисменты. Гром аплодисментов нарастал, послышались приветственные возгласы. Рукоплескания... Это ребята из пусковой команды бурно выражали ему свое одобрение и дружеские чувства.

Он готовился произнести речь, но горло так сдавило, что он-не мог вымолвить ни слова. И он даже был доволен этим, Так как боялся, что будет говорить нескладно, не так, как надо, ответит на стихийно возникшую и потрясшую его овацию этих людей. Он оглядел их всех, и они поняли, что его взляд обращен к ним, что в этом море лиц он увидел людей, на попечении которых находился гигант, заключенный сейчас в решетчатые недра стальной горы за их спинами. Эти люди отдавали себя без остатка, работали день и ночь, чтобы подготовить к полету башнеподобный "Атлас" и капсулу, ожидающую Пруэт

та высоко-высоко над землей.

Он был не в состоянии говорить что-либо, но все же мог хоть как-то ответить на их приветствия. Он постоял несколько мгновений, запечатлевая в памяти развернувшуюся перед ним картину, и начал махать им рукой.

Это был свободный, непринужденный и дружеский жест. Левая рука у него была занята - он держал портативный кондиционер, нагнетавший в скафандр охлажденный воздух. Почти непроизвольно, бессознательно, его, правая рука в герметической перчатке, поднятая в приветственном взмахе, опустилась к гермошлему: он отдал людям честь!