– Прелесть что такое, Джо.

– Ковер рядом с ним совсем не смотрится. Неужели нельзя достать что-то поприличнее?

Да, на этом новом фоне Паркин оказался внимательным мужем или, вернее, хозяином дома. У него есть свои взгляды на портьеры, диванные подушки, даже цветы. И чуть не каждый день он приводит с работы бывших летчиков, обосновавшихся в Лондоне, угощает их и, выбрав подходящий момент, приглашает полюбоваться турецким столиком.

Нэнси и Табита нередко готовят ужин на десять человек, а после ужина моют посуду. Но даже когда и к полуночи работа не кончена и они падают от усталости, на лицах у обеих читается удовлетворение. Быт налажен, механизм пущен в ход. Нэнси, вытирая кастрюльку, вздыхает: - Время кормить Сьюки, а они все не уходят!

– А уж говорят! Никогда не слышала, чтобы столько говорили.

– Что ж, наверно, им нравится, потому и ходят. А для Джо чем больше народу, тем лучше.

Она приносит ребенка в кухню, усаживается, не отбросив от лоснящегося лица рассыпавшиеся, влажные от пара волосы, и расстегивает комбинезон, так что большая грудь выпадает на него, как плод, созревший мгновенно, словно по волшебству. И, склонившись над дочкой, говорит разомлевшим голосом, в котором и усталость и удовольствие от укусов беззубых детских десен: - О господи, либо о политике, либо о выпивке. Не хотела бы я быть герцогиней.

– Герцогини из тебя бы не вышло.

– Тебе хорошо говорить, сидела у себя в комнате.

Табита чистит ложки, зорко следя за тем, как идет кормление, и отвечает гримасой, означающей одновременно: "Да, уж я нашла чем заняться" и "Меня не звали".

За дверью голоса, кто-то гремит ручкой; Нэнси встает, не отнимая от груди малютку - точь-в-точь обезьяна на суку, в которую вцепился детеныш, - и приотворяет дверь. Слышен молодой мужской голос: - Мы пришли помогать.

– Нет, Тимми, сюда нельзя. Нечего вам здесь делать, веселитесь дальше.

– Нэн!
– взывает другой голос.
– Я очень хорошо мою посуду!

– Нет, нет, Билл. Брысь отсюда, мальчики.

"Мальчики", ровесники Нэнси, а то и постарше, пробуют возражать, но в конце концов уходят. Она запирает дверь и возвращается на свое место. Никто нам не нужен, да, бабушка?
– И сладко зевает.
– На сегодня с меня их хватит.

– Да уж что верно, то верно.

По улице еще проезжают машины. Автобус, задержавшись у светофора, взревел и тронулся с места. Из гостиной долетает взрыв смеха, и тяжелые башмаки топают внизу по лестнице - кто-то, отпустив на прощание удачную шутку, отправился восвояси. Но от этих звуков тишина в кухне только отраднее, словно она существует сама по себе, отгороженная от мира спешащих автобусов и мужских острот. Теперь молчание нарушает только мягкое почмокивание младенческих губ, жадное, деспотичное.

– Слава тебе господи, уходят, - говорит Нэнси.

– А эта из моих.
– Табита любовно разглядывает ложку с Вест-стрит. Серебро, и форма хорошая, без затей. Таких ложек сейчас не достать.

– Ох уж этот Джо с его столиком!

– Сколько же стоило это сокровище... и между прочим, за него заплачено?

– Сколько бы ни стоило, он себя оправдал - Джо второй месяц в хорошем настроении. Я одного боюсь - точно такой же выставлен в витрине у Баркера, что, если он увидит?

– Уж если он и сейчас недоволен... Ведь ему еще повезло.

Снова долгое молчание, а потом Нэнси задает вопрос, вызванный непривычным для нее усилием мысли: - И почему это мужчины никогда не бывают довольны, кроме как самими собой?

– Не только мужчины. Ты никогда не задумывалась над тем, почему мы молимся: "И остави нам долги наши"?

– А знаешь, бабушка, у Сьюки лицо уже почти человеческое. Она будет похожа на дедушку.

– Надеюсь, она унаследует его глаза.

– Ну давай, давай, Сью. Дурацкая манера у этих младенцев, перестанут сосать и смотрят на тебя, как на дырявую бочку.

– А ты не давай ей сосать слишком быстро, - строго говорит Табита. Пусть передохнет. Дай-ка ее мне.

Малышка, привалившись к плечу Табиты, кивает головой, слишком тяжелой для слабенькой шейки, и поводит круглыми голубыми глазами удивленно и осуждающе. И вдруг, не меняя выражения лица, громко срыгивает, а обе женщины заливаются смехом, точно втайне от всех одержали какую-то радостную победу.

– Ай-ай-ай, как грубо, - говорит Нэнси.
– Наверно, надо ей теперь пососать с другой стороны.

– А сосок обмыла?

– Да ладно, сойдет.

– Как это ладно? О чем ты думаешь?
– Табита в сердцах идет за ватой и борной кислотой.
– Честное слово, Нэнси, ты неисправима. Нельзя тебе иметь детей... и ничего смешного тут нет.

– Ну хорошо, не сердись, очень спать хочется.

И эта сцена повторяется из вечера в вечер. Никогда еще Табита не ложилась так поздно, не уставала до такой степени и, однако же, не знала такого душевного довольства. Она черпает отдохновение в безмятежном покое Нэнси и, лежа без сна, думает: "Как удачно, что Паркин оказался таким хозяйственным, это его единственное достоинство, но для Нэнси неоценимое, сама-то она такая безголовая, такая неряха".