В собственном поведении она никакой непоследовательности не усматривает. "Бэнксайд" - это одно, а то, что на благо Джонни, - совсем другое.

Обида и разочарование в людях пробуждают дремлющий в ней деспотизм. Она дает понять, что в новую детскую гости не допускаются. Снимает со стены один из лучших рисунков Доби, подаренных им Джону, - "Иезавель среди псов". И с горечью думает: "Пусть говорят, мне все равно".

Знакомым кажется, что Табита за последнее время постарела. На самом деле постарело выражение ее лица. Она уже не выглядит как наивная девочка; теперь это, что называется, взрослый человек, всем своим видом она говорит: "Меня не понимают. И нечего ждать от людей понимания. Надо просто поступать, как считаешь лучше".

И когда Джон (в ту осень ему исполнилось шесть лет, он уже носит штанишки с карманами, прелестный, общительный мальчик), - когда Джон ни с того ни с сего начинает беспардонно врать, она, посовещавшись со священником, велит няне водить его в церковь. А вспомнив, что у Гарри сын одних с ним лет и что при таком хорошем отце это наверняка хороший мальчик, она пишет Гарри. Пишет, как ей жаль, что они не видаются, справляется об Эдит и детях и добавляет: "Мой Джонни очень развитой, но большой озорник. Ему полезно было бы общество сверстников".

За все эти годы Табита ни разу не отважилась побывать в Кедрах и на свои письма получала самые короткие и сухие ответы. Ясно как день, что по ней там не скучают. И теперь, не получив ответа на свое письмо, она не удивлена, только немного расстроилась.

И сейчас же стала строить новые планы. Наверно, вся загвоздка в Эдит, соображает она и вспоминает, что у Эдит был любимый магазин на Оксфорд-стрит. Она наводит справки и узнает - да, миссис Баскет по-прежнему их постоянная покупательница. Через несколько дней она как бы случайно сталкивается с ней лицом к лицу среди штабелей дешевых шляп и кричащих отделок.

Они смотрят друг на друга, словно говоря: "Кто это? Я, кажется, где-то ее видела". А потом узнают друг друга и здороваются.

Эдит выглядит на пятьдесят лет. Лицо у нее худое и желтое, черные глаза выпучены, нос кажется огромным. Зато фигура толстая и нескладная, и яркое платье в оборках еще больше ее толстит.

Табита решает, глядя на это платье: "Дешевка. На распродаже купила". И удивляется - ей помнилось, что Эдит всегда была хорошо одета.

– Как Гарри?
– спрашивает она. Это имя, произнесенное вслух, волнует ее, воскрешая в памяти не только Гарри, но и прежнюю Эдит, и все связанное с мирной, беззаботной жизнью в родном доме.

– Ты его спроси, мне он не рассказывает.
– Голос Эдит звучит холодно, глаза оглядывают Табиту с шляпы до туфель.

– Пациентов много?

– Видимо, хватает. Он совсем не бывает дома, не помнит даже дни рождения детей. А ты по-прежнему с этим Сторджем?

– Я? Да.

– Про него нам известно. У Гарри есть пациент, у которого знакомый сотрудничает в его журнале.

На это Табита ничего не отвечает.

Эдит бросает на нее злобный взгляд.
– В общем-то, мне тебя жаль. Но нет смысла говорить, что такие вещи до добра не доводят, тебя уж не переделаешь. Всем нам уже поздно меняться.

– Да, наверно.
– Табите смешно, но осуждение, написанное на лице Эдит, немного ее смущает.

– Мы совсем не видаемся, - произносит она мягко.
– Вы с Гарри по-прежнему ездите отдыхать в Сэнком?
– И, заметив, как потемнело лицо Эдит, добавляет: - Впрочем, это, наверно, было бы неудобно.

– Мне-то что, вот Гарри не знаю как посмотрит.
– Сказано это с горечью, словно в том, что репутация Табиты ей безразлична, тоже повинен Гарри, словно он не только истощил ее терпение, но и расшатал ее нравственные устои. Она резко меняет тему.
– Эта шляпка на тебе - последняя парижская модель?

– Она у меня недавно.

– Фасон какой-то дурацкий. И при том, что эти французы себе позволяют...

Обменявшись неожиданно пристальным взглядом, как сквозь стекло, женщины так же неожиданно прощаются за руку и расстаются.

"Она меня ненавидит, - думает Табита.
– Стала совсем уж тупая, и подлая, и злопамятная. Она меня убить готова".

Она не остереглась, и удар пришелся в сердце. Стиснув зубы, спешит она по людным улицам с одной мыслью: "Все они меня ненавидят, все эти Гарри и Эдит. Все бы рады были, если б я оказалась на панели".

Ей страшно. Скорее домой, в детскую - убедиться, что Джонни там и по-прежнему любит ее, потому что она его мать и ему дела нет до ее положения в обществе.

Она принесла ему игрушек, сластей, и он бросается ей на шею. Но эта любовь, которой она так дорожит, еще усиливает ее страх. Что ждет его в мире, населенном такими, как Гарри и Эдит?

Даже Мэнклоу поражен тем, с какой энергией она принимается готовить триумфальный, сенсационный номер "Бэнксайда", который выйдет по окончании войны. А она и вправду больше чем когда-либо негодует на моральное разложение общества. "Во всем лицемерие, ограниченность, подлость".