Гау не захотел ссориться с рассерженным молодым человеком и, когда тот пригрозил, что уйдет, сумел мягко отговорить его. И Килер со своей стороны добавил, что без Джона у него почти не останется союзников в борьбе за настоящее образование. Да и сам Джон чувствовал, что не может бросить на произвол судьбы своих студентов. Почти все они чем-то пожертвовали, чтобы у него учиться. Они так увлечены классическими предметами, так верят в гуманитарные науки (в Оксфорде или Кембридже такая наивная вера вызвала бы улыбки), что ради них поссорились с родителями, отказались от выгодной работы, подверглись насмешкам своих девушек.

И в результате он увяз еще глубже, он буквально задавлен работой, а выполнять ее как следует все равно невозможно. Древнюю историю он должен не только читать студентам, но и сам повторять. И с научной работой хронически запаздывает.

Опять приближаются летние каникулы, и он в отчаянии: - Не могу я терять целый месяц на взморье! Нет у меня на это времени!

– Нет, Джек, ты уж постарайся поехать с нами. Нэн растет так быстро, я не поспеваю одна отвечать на ее вопросы.

Джон выторговал себе две недели в Лондоне, для работы в библиотеке. Этому предшествовала неделя сплошных баталий, и они даже не задумались, как быть с Табитой. Слишком они издерганы, чтобы уделять внимание капризам чудачки бабушки. Ее отчужденность они приняли как должное и воздвигли вокруг нее систему, позволяющую соблюдать внешние приличия и избегать трений. Раз в неделю она приходит к чаю - в этот день всегда подается пирог с глазурью. После чая приносят Нэнси и минут на десять сажают к ней на колени посмотреть книжку с картинками, выбранную самой Кит. Разрешаются буквари и рассказы про животных, библейские же рассказы под запретом считается, что они могут создать у ребенка ложные представления. А раза два в триместр Табиту вместе с несколькими другими пожилыми дамами приглашают на обед и на партию в бридж. Ни Джон, ни Кит в карты не играют. У них нет времени на такие пустые развлечения.

88

Снова оставшись в Эрсли одна, Табита понимает, что ее молчаливый протест, благородная поза женщины, смирившейся с жестокой судьбой, - все это не возымело никакого действия, осталось просто незамеченным. Она чувствует себя жертвой предательства, чудовищной несправедливости, и отчаяние ее не утихает. По-прежнему она ходит в церковь, истово молится. Вера ее не сломлена. Вокруг себя она видит доказательства божественной любви, зло представляется ей карой тем, кто эту любовь отрицает. Но счастья в вере она не находит, вера оборачивается гневом в ее простой душе, слишком гордой для того, чтобы искать в религии избавления от всех бед. Даже слова общей исповеди - "мы преступили святые законы твои..." напоминают ей, что преступила не она, а Кит и Джон. Это в них "нет здоровья", они мало того что не каются, но даже не признают своего безрассудства. Как добрая христианка, Табита прощает; но разве может она смотреть сквозь пальцы на преступление, совершающееся изо дня в день, на эту последовательно и неустанно наносимую ей обиду? И самый акт прощения лишний раз напоминает ей, что в ее положении никакое прощение не поможет, и усиливает душевную горечь, пропитавшую ее жизнь, как отрава.

Она прощает, но всей своей жизнью протестует против зла. Перестала следить за собой, потому что ненавидит моды; избегает знакомых, потому что их попытки развлечь ее оскорбительны для ее скорби, как шутки на похоронах. И, глядя в зеркало на свои провалившиеся глаза и щеки, испытывает какое-то удовлетворение: так человек, плача по умершему, сознает, что горе его законно.

Время от времени кто-нибудь в Эрсли спрашивает, что случилось с леди Голлан, и слышит в ответ, что она стала нелюдимой, всех сторонится.

– Но почему?

– Скорее всего, возрастное. Обижена на все и на всех, включая свою невестку.

– Ну и характер у нее, должно быть, если она умудрилась поссориться с этой прелестной миссис Бонсер. Ведь лучшей жены и матери просто не сыскать. И так добросовестна в работе.

Всем кажется, что большинству этих выходцев из сказочных довоенных лет уже нет места в жизни. Их даже не жалко, просто они свое отжили. Да и вообще у всех сейчас столько новых важных дел, где там еще уделять внимание неуживчивым и недалеким вдовам.

89

Как-то днем весной 1924 года, когда Табита надевает шляпу, чтобы отправиться к Джону на еженедельное чаепитие, он звонит ей по телефону: Сегодня лучше не приходи, а то рискуешь столкнуться с папой, он собирается нас посетить.

– Почему я не должна встречаться с твоим отцом?

– Если ты не против, пожалуйста. Будем рады.

– Ты сам пригласил его в Эрсли?

– Боже сохрани. Он, по-моему, ищет работу. Я просто хотел избавить тебя от лишних волнений.

– Значит, мне не приходить до будущей недели?

– Да приходи когда хочешь, мама. Только завтра нас не будет дома, а в среду...

– Да, до будущей недели. Я не хочу нарушать ваши планы.
– И она снимает шляпу, смутно чувствуя, что ко всем обидам, которые нанесли ей Кит и Джон, прибавилась еще одна.

О Бонсере она и не вспомнила, пока не поставила чайник. А тогда равнодушно подумала: "Негодяй, наверняка стал бы клянчить денег. Хорошо, что Джон меня предупредил".

А через несколько минут раздается стук в дверь, и едва она открыла и выглянула на темную площадку, как чувствует, что ее целуют.
– Пупси, привет.

От изумления Табита онемела. Но Бонсер, отстранив ее, уже прошел в переднюю и стоит, глядя на нее с широкой улыбкой и отдуваясь после крутой лестницы. Табита видит его - погрузнел, погрубел, лицо кирпично-красное, под глазами мешки, - и первая ее мысль: "Вот теперь он и выглядит таким, какой есть - вульгарный хам".

– Ты что. Пупс? Я тебя испугал? А хороша-то, хороша как картинка.

Табита не отвечает. Она думает: "Этого еще не хватало". Она предпочла бы спокойно попить чаю наедине со своими обидами.