– А я думала, он тебе нравится. Когда-то он тебе даже очень нравился.

– Дорогая мама, речь не о том, что я думал десять лет назад, а о том, что может случиться с тобой сейчас.
– Молодой человек взбешен безрассудством матери - только этой заботы ему не хватало.

– Тебе не кажется, Джон, что в моем возрасте я способна сама о себе позаботиться?

– Казалось до последнего времени, но сейчас это для меня еще вопрос.

Табита в сердцах отвечает, что вопрос этот, во всяком случае, решать ей. И не идет к Джону на следующее чаепитие.

– Сама знает, что ведет себя глупо, - говорит Кит.
– Вот и напросилась на ссору, чтобы был повод нас избегать.

– Да брось, мама никогда не была такая. Выдумываешь всякие тонкости.

А Табита и правда готова порвать с Джоном и Кит, если они вздумают отваживать от нее Бонсера. Особенно ей страшно, как бы они не узнали, что Бонсер несколько раз делал ей предложение. "Замуж я за него, конечно, не пойду, - рассуждает она, - но не допущу, чтобы его, беднягу, подвергли оскорблениям".

Однако эти предложения и сами по себе ее беспокоят, потому что после каждого отказа Бонсер негодует все сильнее и пропадает все дольше. Наконец он не появляется целый месяц и этим вынуждает Табиту поехать к нему в Ист-Энд и объяснить, что она не хотела его обидеть.

Он снова делает предложение, и она соглашается. И едет домой как пьяная, испытывая одновременно отчаяние самоубийцы и ироническую жалость к самой себе. "Зачем я это сделала?" А в назначенный день выходит из обшарпанного бюро регистрации браков на Билбери-стрит, растерянно улыбаясь. "Как это произошло? Или я действительно лишилась рассудка?"

Но ее переполняет огромная тайная радость. Радует именно безрассудство этого шага, и в Пайнмуте, где решено провести медовый месяц, она входит в гостиницу, волнуясь, как юная новобрачная. Ибо радость ее - нежданный подарок судьбы, как помилование после смертного приговора.

– Смешно, - говорит она, оставшись с ним вдвоем в просторном номере.

– Что смешно?

– Молодожены.

– Ничего смешного не вижу. Если ты воображаешь, что я старик, так очень ошибаешься.
– Он смотрится в зеркало, проводит ладонью по плеши, просвечивающей сквозь густые волосы, и, вполне довольный, привлекает к себе Табиту и похлопывает ее по руке.
– Мы с тобой еще всех молодых за пояс заткнем. А почему, Пупс? Потому что у нас есть стиль, есть традиции.

Это должно означать, что он умеет тратить деньги. Во взятом напрокат автомобиле он возит Табиту завтракать в самые живописные окрестности, покупает ей шоколад и чулки, водит на танцы и приговаривает: - Расходы? Подумаешь. Я три раза наживал состояние, наживу для тебя и в четвертый раз.

– Но, Дик, надо быть осмотрительным. Ведь у нас очень мало денег.

Почему-то эти слова повергают Бонсера в уныние.
– Опять ты все портишь, - говорит он с мрачным отвращением.
– Небось опять потащишь меня обедать по дешевке в нашей паршивой дыре.

Табита, поняв намек, предлагает пообедать в Гранд-отеле, где Бонсер с ходу заказывает шампанского. А позже, в их номере, он сажает ее на колени и подкидывает: - "По гладенькой дорожке..." А ты. Пупс, до сих пор прелесть. Маленькая да удаленькая. Чистый бесенок.

Видя, что он снова в духе, она ликует: - Ты на меня больше не сердишься?

– Я на тебя всегда сержусь, скупердяйка несчастная, - отвечает он, и у нее снова падает сердце - ведь она отлично знает, что ее новое, негаданное счастье целиком зависит от его настроений. Когда он сердится, она увядает от одного его взгляда, когда развеселится - сердце танцует от его улыбки.

После первой недели медового месяца она как-то просыпается раньше обычного от оглушительного свиного храпа и, глядя на широкое красное лицо на подушке, блестящее, как яблоко в витрине, думает: "А все-таки я счастлива. В пятьдесят четыре года счастлива до ужаса. Конечно, Дик болван и пшют и абсолютно ненадежен - одному богу известно, что теперь со мной будет. Но это, безусловно, счастье. Да, очевидно, я люблю его. Я всегда любила его безумно - как последняя дура".

И, осознав свою любовь, она так нежно целует его, едва он проснулся, что он удивленно открывает один желтый, заплывший глаз и кряхтит: - Что еще новенького выдумала?

– Ничего. Просто я тебя люблю.

Он открывает второй глаз: - Ох, и хитрюга ты, Пупси. Всегда своего добьешься.

– Ну как, проспался?

– А это, знаешь ли, грубо. Грубость в женщине я не одобряю.

92

С утра он обычно раздражителен и угрюм, оживляется только часов в одиннадцать, после первого стакана спиртного. А тогда, начинает разглагольствовать, бахвалиться.

– Вон, гляди. Пупс.
– И указывает подбородком на большое заброшенное здание посреди заросшего бурьяном участка.