Я молча пожал плечами. Что я мог сказать? Что посоветовать? У меня хватало своего горя и своих забот.

А Гюльджахан прерывистым шепотом продолжала:

— Прошу тебя, Будаг. Сделай так, чтобы в дни свадьбы ты был еще здесь, не спорь с тетей, не зли ее, не то отошлет…

Я оглянулся и увидел, что слезы катятся по ее щекам. Мне стало жаль ее, и все злые слова тотчас улетучились из моей головы. Чтобы переменить тему, я спросил:

— Это правда, что вам с Гюльбешекер играют свадьбы в один день?

— Да.

— А Гюльбешекер в самом деле любит Имрана?

Гюльджахан с тоской вздохнула:

— Пусть Гюльбешекер благодарит аллаха, что Имран берет ее за себя! Ей бы следовало каждый день раздавать нищим хлеб, чтобы и они молили за нее всевышнего…

— Дай аллах вам обеим счастья!

— Если бы люди не помешали, может быть, аллах и сделал меня счастливой, а так и она и я в один день станем несчастными. — Гюльджахан опустила голову.

— При Советской власти никого нельзя выдать замуж насильно! Это сказал сам Нариман Нариманов.

— Будаг, я же просила тебя не напоминать мне о моей беде!

Но я все-таки не удержался и спросил:

— Гюльджахан, а если мне случится увидеть твоего парня, что ему сказать?

— Зачем ты сорвал корку с моей раны?..

— Ну, а все же? — пристал я.

— Скажешь… — И задумалась. А потом, побледнев, произнесла: — Если умру, буду принадлежать черной земле, а если останусь жива — только ему!

Я усмехнулся:

— Чему верить, Гюльджахан, тому ли, что ты сказала прежде, или твоим словам, которые ты говоришь теперь? Нельзя бросать обещания на ветер!

Она не успела ответить — Имран вернулся с базара. Плита горела жарким огнем, утренний завтрак был уже готов, и я все прикрыл крышками, чтобы не остыло. Зашумел самовар.

Солнце, поднявшись над башнями крепости, заливало Шушу своими лучами. Истаяла предутренняя роса с железных крыш домов, поднялись головки цветов. Фруктовые деревья в саду Вели-бека, кусты жимолости и боярышника, омытые росой, сверкали на солнце. Над цветами жужжали пчелы, собирая нектар. Все в природе тянулось к солнцу, к жизни. Не мог я примириться с тем, что полная сил, красивая и умная девушка сама бросает себя в пучину бед, отказывается от права решать свою судьбу. Проливать горькие слезы и изнывать от тоски — это одно дело, а решиться на протест — совсем другое! Но что я мог сказать?!

В тот день семья Вели-бека не смогла, как всегда, предаваться отдыху и удовольствиям: вечером предстояло обручение Гюльджахан.

А еще через несколько дней два прекрасных журавля должны были покинуть свое гнездо.

Наступил день свадьбы.

Имран и я заранее приготовили все, что было нужно для праздничного ужина. На широком и длинном балконе второго этажа были накрыты столы для мужчин. Для женщин постелена огромная скатерть на ковре в столовой.

По традиции, замужество молодой девушки со вдовцом не отмечается пышно и шумно, но в тот день в доме было довольно много гостей. Были приглашены старейшины рода Гаджи Гуламали и другие родственники Кербелаи Аждара.

Только Имран не пригласил никого из своих близких.

Застолье продолжалось ненамного дольше обычного ужина, произносились тосты за молодых, желали им здоровья и счастья, благословляли на добрую жизнь.

Аксакалы Гаджи Гуламали увезли Гюльджахан в дом Кербелаи Аждара, а Имран с Гюльбешекер спустились на первый этаж в приготовленную для них свадебную комнату.

На следующий день я не мог узнать молодоженов — Имрана и Гюльбешекер. Они не были похожи на тех людей, кого вчера вечером поздравляли гости и хозяева. Словно прошедшая ночь изменила их обоих.

Но что со мной?.. Я ушел к себе в комнату, и мне вдруг стало тоскливо… Два года мы с Имраном, как бы то ни было, всегда были рядом, в этой комнате… Или мне грустно, что прежних отношений между нами уже не будет? Мало мне было его ядовитых замечаний?

Я никак не мог понять, что же произошло с Имраном и Гюльбешекер за прошедшую ночь… Смешливая и болтливая Гюльбешекер стала слишком уж серьезной и молчаливой. Имран побледнел и даже постарел за ночь. Я спешно вымыл посуду, оставшуюся со вчерашнего дня: вечером, когда ушли гости, я опасался разбудить хозяев.

И всегда не слишком словоохотливый, Имран вообще перестал говорить. Когда ханум давала ему распоряжения относительно обеда, он хмуро смотрел себе под ноги и ничего не говорил.

«Наверно, — решил я, — и Гюльджахан с Кербелаи так же изменились. Гюльджахан теперь не станет и говорить со мной».

Я заметил, что Имран теперь проявлял значительно меньше усердия к своим обязанностям и делал все нехотя. Теперь на меня падала большая часть работы на кухне. Должен сказать, что Гюльбешекер старалась не попадаться на глаза господам и все возилась в своей комнате.