От радости я не знал, что говорить. Заведующий протянул мне конверт; я молча вертел его в руках, благодарно глядя на человека, который за несколько минут решил мою судьбу.

Я бегом взбежал по лестнице и остановился у кабинета директора партшколы. Сидевший перед его дверью старик исподлобья посмотрел на меня и сказал, что директор вышел, так что не надо рваться к нему.

— Откуда ты знаешь директора, сынок? — спросил он.

— Утром был у него.

— Зачем?

— Хочу поступить сюда учиться.

— А откуда ты родом?

— Шушинец я, — почему-то вырвалось у меня, а старик вдруг оживился:

— Да? А из чьих ты?

— Вряд ли вы знаете… — неопределенно промямлил я.

— Чтобы я да не знал шушинцев?! — изумился собеседник.

Пришлось признаться, что я не коренной шушинец.

— Ты меня не проведешь! — усмехнулся старик. — Ты вылитый шушинец!..

Я подумал, что странный старик собирается меня доконать своими вопросами, поэтому перебил его:

— А куда ушел товарищ Муслим Алиев?

— Сейчас придет, не торопись… Но ты не сказал мне, из чьих ты будешь…

— Лучше мне промолчать, — сказал я, — не то придется причинить вам огорчение.

— Это почему же? Может быть, не дай аллах, с кем-нибудь из твоих беда какая приключилась? Ты не таись, скажи мне!

— Если бы только одна беда, — вздохнул я, — подряд сплошные горести и беды.

— Можешь не говорить, если не хочешь. — Старик вздохнул и задумался.

В этот миг на пороге появился директор партшколы. Он взял из моих рук конверт, вынул из него направление уездного комитета партии, проверил, все ли верно написали, и, довольный, сказал:

— Ну вот, теперь другое дело! Тут уж ни к чему не придерешься. Отныне ты слушатель нашей школы. Прямо от меня иди на склад, там тебе выдадут одежду, белье, обувь. А потом иди в баню.

Если бы не боязнь показаться смешным, я бы на радостях заплясал-тут же на месте. Но я теперь был учеником партийной школы и должен вести себя подобающим образом.

Заведующий складом партийной школы подобрал по росту и размеру белье, костюм, рубашку и ботинки. Дал обмотки, кожаный пояс и фуражку, кусок мыла завернул в два полотенца и протянул мне:

— Иди в пресноводную баню за базарной площадью и скажи, что ты наш слушатель. Хорошенько вымойся и возвращайся сюда. Я покажу тебе место в общежитии, где ты теперь будешь жить.

…Я долго и тщательно мылся в теплой воде. А когда посмотрел на себя в зеркало, то в первую минуту с трудом себя узнал. Костюм, которого у меня никогда в жизни еще не было, сидел на мне как влитой, словно его шили специально для меня. Проклятая штука одежда: хоть на кого ее надень — будет выглядеть беком!

Неожиданно шальная мысль пришла мне в голову, вот в таком виде явиться в дом к Вели-беку и Джевдане-ханум!.. Узнали бы они меня сейчас? Чем я хуже тех гостей, которые приходили к ним в дорогих каракулевых папахах и одеждах, затянутых золотыми поясами?!

Но разве в доме Вели-бека и Джевданы-ханум кого-нибудь интересует, что главное в человеке не его одежда и не деньги в кармане, а чистое и доброе сердце? Для них самое важное — богатство, возможность носить дорогую каракулевую папаху, хромовые или шевровые сапоги, золотые часы и драгоценности. А какая голова под той дорогой папахой — имеет разве значение? Главного они так и не увидели во мне! Не пойду я к ним в дом красоваться в своем новом костюме и ботинках! Даст аллах, встретимся как-нибудь. Но я не буду стесняться своего трудового прошлого, тех лет, которые провел батраком в их доме.

Не заметил, как от бани добежал до дверей партшколы. Теперь начинается моя новая жизнь.

Я вспоминаю с благодарностью годы, проведенные в этих стенах. Здесь я научился по-новому смотреть на многие вещи, по-настоящему меня научили постигать взаимоотношения людей. Еще отец говорил мне, что новая власть будет властью рабочих. Теперь я на деле убедился в этом.

В партшколе я осознал всем сердцем, что Советской власти надо служить честно, не щадя своих сил.

Как отец мой, как мать моя, Советская власть — самое дорогое для меня в жизни!

От своих учителей я узнал, что не только в Шуше, но и в Гяндже, Шеки, Кубе, Ленкорани тоже открыты партийные школы. Руководство школ подчинялось Баку — Центральному Комитету партии. И работников присылали оттуда, и за успехами учеников наблюдали бакинские товарищи.

Учащимися шушинской партийной школы были самые разные люди: рабочие и крестьяне, служащие различных организаций новой власти, бывшие батраки, члены партии и беспартийные, вроде меня. Среди слушателей было даже три сеида — прямые потомки пророка Мухаммеда, которые очень почитаются у мусульман. Не всегда сеиды становятся священнослужителями, но люди верят в их принадлежность к роду пророка.