Шрифт:
Я был благодарен Джабиру. Помимо своей воли я попал в нелепую историю, и если бы не он, я, наверно, женился бы на женщине, которую не любил.
Джабир все больше нравился мне. Особенно внушала симпатию его преданность друзьям. За друга он стоял стеной.
С того времени, как его избрали секретарем городской партийной ячейки, он довольно часто разъезжал по соседним селам. Много времени уделял работе врачей города, которые помогали жителям сел. И работа среди женщин давала свои плоды: за короткое время в партийную ячейку города вступили пятнадцать женщин.
После поездок по селам Джабир составлял подробные отчеты о положении дел на местах. И часто советовался со мной, прислушивался к моему мнению.
Однажды Джабир уехал в очередную командировку по волости, и кто-то просунул мне под дверь письмо без подписи:
«Зачем ты сюда приехал? Пить айран или марать бумагу? Помни: тот, кто задевает нашу честь и позорит девушек, рано или поздно поплатится! Ты думаешь, это тебе Баку? Нет, здесь Курдистан! Здесь убить словоохотливого человека легче, чем свернуть голову воробью! Предупреждаем тебя: если не возьмешься за ум, пеняй на себя!»
Кто мог его написать? Очевидно, кто-то, заинтересованный в том, чтобы я молчал и никуда ничего не писал. Мысль, что это отец Кюбры, я отбросил тут же. Вероятнее всего, это сочинил если не сам Кепюклю, то уж наверное кто-то из его дружков-защитников. Хотят проверить, испугаюсь ли я… Жаль, что в городе нет Джабира, его присутствие мне было сейчас крайне необходимо.
НОВАЯ ПЬЕСА
Заведующий центральным городским клубом по нескольку раз на день приходил ко мне в Политпросвет, советуясь иногда даже по пустякам. Но за последние дни он исчез. Это вызвало недоумение работников Политпросвета.
Через несколько дней кто-то сказал, что теперь Абульфат так же часто, как раньше к нам, стал наведываться в управление внутренних дел уезда. Мы голову ломали: что он там делает?
Прошло еще несколько дней, и до нас дошли слухи, что в центральном клубе репетируют новую пьесу под названием «Окровавленный платок». Работники Политпросвета заинтересовались, что за пьеса и кто ее автор. Но директор клуба нас явно избегал. Тогда я послал за ним курьера.
— Абульфат, — сказал я, — говорят, что в клубе репетируют новую пьесу. Почему мы ничего не знаем о ней?
Он помялся:
— Вы часто бываете в деревне, поэтому я не успел вам сказать…
— Послушай, любезный, сколько же тебе надо времени, чтобы сообщить о новой пьесе? Месяц? Может, ты все-таки принесешь ее нам, чтобы и мы могли ознакомиться с тем, что ставит на своей сцене центральный клуб?
Тут вмешался в разговор один из инструкторов Политпросвета:
— Абульфат, иной раз ты пристаешь к нам с такими пустяками, а теперь, когда в клуб принесли новую пьесу, ты избегаешь нас, а ведь надо, чтоб мы прочли ее и высказали свое суждение.
Абульфат начал защищаться:
— Пьеса у нас только месяц, но автор ее вызывает меня каждый день к себе, дает дополнительные указания. А в остальное время мы репетируем, так что и минуты не остается ни на что другое.
— А пьеса хоть хорошая?
— Мы над ней работаем с актерами, правим то, что не удалось автору…
— А кто автор?
— Зюльджанахов.
— Начальник уездного ЧК? — удивился я.
— Да, а что? — дерзко переспросил Абульфат.
— Нет, мы не возражаем, но, пожалуйста, — настоял я, — принеси нам пьесу, хотим ее прочесть.
И он принес. Когда мы прочли пьесу в Политпросвете, начался хохот. Собственно, назвать прочитанное «пьесой» было нельзя. Зюльджанахов записал случаи из своей практики — из работы загса, милиции и пожарной охраны. Ему, видимо, казалось, что собранные вместе эпизоды могут составить пьесу. А директор центрального клуба из страха, что автор — человек, обладающий большой властью, — сможет усложнить его жизнь, испугался сказать автору, что пьеса никуда не годится.
Сейчас мы думали: кому из нас поговорить начистоту с Зюльджанаховым? Все молчали, и пришлось мне взять на себя эту неприятную миссию.
И я поговорил с ним. Но с того дня Зюльджанахов затаил обиду на меня. Если бы только обиду!.. Он вызывал к себе в кабинет и допрашивал почти всех людей, имевших со мной какие-либо дела или говоривших со мной: соседей, сослуживцев… Он собирал против меня «материалы».
Дела Политпросвета шли хорошо, о наших успехах упоминали в газете «Коммунист» и «Ени фикир» («Новая мысль»), выходившей в Тифлисе, поэтому я не особенно огорчался тому, что меня невзлюбил Зюльджанахов.
Однажды меня послали с лекциями в село Пирджахан.