— А кёфте [45] с сыринкой умеет готовить?

— Да еще как! Скажу наперед только одно: закуски из настоящего козьего мяса...

Лавочник вертелся юлой, стараясь не упустить представившейся возможности угодить им.

— Из Солаклы привезли прекрасную речную рыбу, разве я мог прозевать ее? Я знал, что у вас сегодня вечером гости. Взял рыбу и отослал ее тетушке Кумаш, чтобы поджарила...

— Браво, Хасан... Ты достоин быть председателем муниципалитета.

Они вышли из лавки и собирались уже отправиться к лесоводу, как перед ними вырос унтер-офицер, помощник начальника жандармерии. Настроение у Ахмеда сразу испортилось. Поздоровавшись, унтер-офицер сказал:

— Господин судья, я за вашей милостью...

— Что случилось?

— Совершено преступление.

Все остановились.

— Опять кто-нибудь подрался? — спросил лесовод.

— Нет, господин инженер, не драка, а ранение...

Ахмед выругался про себя: в кои-то веки собрался повеселиться, и вот на тебе — все испорчено.

— Кого ранили?

— Дровосек Салих, тот, что живет рядом с вами, ранил топором свою жену.

Медведь?.. Значит, Медведь... Наконец!

— Прокурору сообщили?

— Да.

— Ну хорошо, я иду.

Ахмед извинился перед товарищами и, распрощавшись с ними, стал торопливо взбираться по крутой тропинке, ведущей к зданию суда. Он был очень расстроен. Значит, Медведь все-таки обнаружил свою звериную натуру и поднял руку на женщину, которая родила ему восьмерых детей! Что разгневало этого огромного Медведя? Ахмед попробовал представить себе, как это произошло. Шумно сопя носом, заросшим волосами, Медведь вскакивает с места, хватается своими длинными, похожими на сучья руками за деревянное топорище... И дикая сила, родившаяся от соединения дерева с деревом, обрушивается, как удар молнии, на бедную женщину... Обливаясь кровью, она падает замертво. А он, Ахмед, в это время сидит в лавке с приятелями и занимается бог знает чем! Собирается провести в Мозамбик электричество, повесить лампочку в берлоге Медведя, зажечь свет перед его дикими глазами... Глазами, которые даже днем темны, как ночь. Такими дикими, что их нужно освещать не снаружи, а изнутри... Но как, бог ты мой, как?

И вот он в комнате прокурора.

— Снова пришлось тебя побеспокоить, Ахмед-бей. Что-то долго болеет Кадыбаба.

Ахмед повесил кепку на гвоздь. Надевая принесенную слугой черную мантию, он попытался даже улыбнуться:

— Что-нибудь серьезное?

— Да нет, обычная семейная ссора...

— Женщина в состоянии дать показания?

— Она тараторит, как сорока... Разругались с мужем... Он схватил топор и кинулся на нее. Но промахнулся, ободрал ей слегка ногу, вот и все...

Ахмед в душе поблагодарил силу, изменившую направление удара. По пути в комнату, где должно было слушаться дело, в узком коридорчике, он увидел Хатидже-нинэ, а немного поодаль, в полутемном углу, — неподвижно застывшую Седеф. Ахмед покраснел и чуть было не спросил, что она здесь делает. Но тут же стояли жандармы, державшие дровосека Салиха, и крестьяне. Говорить с Седеф в присутствии Хатидже-нинэ и всей этой толпы было невозможно. Опустив голову, Ахмед прошел в зал суда и сел за кафедру, над которой небрежно были повешены портреты государственных деятелей, словно ими старались закрыть трещины в стене с облупившейся штукатуркой.

Слушание дела отняло много времени. Пострадавшая с трудом держалась на ногах, опираясь на Хатидже-нинэ. Одним духом она рассказала о ссоре. В тот день муж пришел из лесу расстроенный; лесничие отобрали у него дрова, которые он нарубил в недозволенном месте. Придя домой, он начал придираться и осыпать всех бранью. И надо же было, чтобы именно в этот момент шестилетний сынишка опрокинул стоявшую на огне кастрюлю. Муж бросился к нему и нечаянно наступил на ногу пятилетней девочке. Плач ее разбудил ребенка, спавшего в люльке, и поднялся шум до небес. Обезумевший от гнева Медведь стал топтать мальчика, опрокинувшего кастрюлю. Когда же мать хотела заступиться...

Дровосек никак не мог понять, почему его подвергают допросу из-за какого-то пустяка.

— Разве это не моя жена? Хочу — бью, хочу — ругаю...

— А если бы она умерла? — спросил Ахмед.

Если бы умерла... Дровосек даже посинел от гнева. Он должен давать отчет этому молокососу? Да кто он такой? Дровосек еще больше разъярился и возненавидел Ахмеда.

Последней из числа свидетелей была заслушана Седеф. По знаку судебного пристава она встала. От обычной ее смелости не осталось и следа. Не поднимая глаз, заикаясь, рассказала она все, что видела. Ахмеду было приятно смотреть на нее, такую застенчивую и робкую.

Когда суд кончился, было уже совсем темно. Сквозь дырявый потолок мерцали звезды. Слуга давно зажег керосиновую лампу и, поставив ее на край кафедры, отправился к Кадыбабе, отнести йогурт. Сторож, выполнявший одновременно обязанности личного секретаря и слуги прокурора, болтал в коридоре с жандармами. Выйдя на улицу, Ахмед почувствовал глубокое успокоение. Ночь была темная, тихая. Возвращавшийся от Кадыбабы слуга, проходя мимо него, приветливо улыбнулся. Какая-то старуха, ворча, загоняла в хлев норовистого теленка.

У лесовода Ахмеда ждали с нетерпением. Все уже были навеселе, а потому давно забыли о дровосеке и с аппетитом ели и пили. Ахмед был рад, что не надо рассказывать, как прошел суд, объяснять, по какой статье он судил обвиняемого. И хотя он не любил пить, но сейчас с удовольствием выпил полбокала.

Лесовод, задыхаясь от смеха, рассказывал:

— Ну и новости у нас, Ахмед-бей. Трех бутылок ракы [46] стоят...

Учитель Бекир поддержал его:

— Ведь я говорил вам, что Назми бедовый парень.