Сегодня девушка была одета особенно изысканно. Ее золотистые волосы, разделенные посередине ровным пробором, кокетливо ниспадали на плечи. Абрикосового цвета пушистый свитер, плотно облегавший фигуру, подчеркивал красивую форму груди и бедер. При малейшем движении маленькие девичьи груди вздрагивали. С трудом поддерживая пустую болтовню, Ахмед вдруг почувствовал, что он молод и холост... «В самом деле, почему я не женюсь на этой девушке? — думал он. — Родители согласны выдать ее за меня... Достаточно протянуть руку — и я обниму это молодое тело...»

Девушка, словно угадав его мысли, стояла потупившись. Они молчали. В доме тишина. Будто нет ни Кадыбабы, ни его жены — ушли и оставили их вдвоем. Ни звука. Неподвижны даже мухи, облепившие края оконных занавесок. Хоть бы на улице кто заговорил... И там тишина... Все молчит... Мазылык умирает... Он при смерти... Сейчас в мире живу только я... И вот она... Я ощущаю ее дыхание, от которого шевелится золотистый пушок над ее верхней губой... Что, если я прикоснусь губами к этим маленьким красным влажным губам? Если она будет сопротивляться и запрокинет голову, я возьму ее за волосы... Дрожа, словно раненая газель, закроет она свои голубые глаза... Мы рухнем на тахту, прильнув друг к другу губами... И тогда... Тогда...

Ахмед вздрогнул и поднялся:

— Уже поздно, мне пора идти...

Девушка, не проронив ни слова, пошла проводить его.

Выйдя утром на улицу, Ахмед услышал печальную весть: разлилась река! Несколько деревень на равнине залито водой. Каймакам и прокурор рано утром отправились в Чальдере... Городок был взбудоражен этим событием. Крестьяне из окрестных деревень собрались у здания муниципалитета и пересказывали друг другу подробности наводнения. Ахмед отправился прямо в суд. Двери закрыты... Даже слуги не видно... Возвращаясь, он встретил сына председателя муниципалитета.

— Где отец?

Мальчик пожал плечами:

— Я почем знаю... Что я, его секретарь?

— Как же это ты не знаешь, где твой отец?

Мальчишка, не считая нужным даже ответить, убежал.

Воспользовавшись отсутствием каймакама, несколько чиновников сидели в кофейне и играли в нарды. Какой-то жандарм наблюдал за их игрой. Ахмед подозвал его:

— Приятель, не знаешь, где унтер Хасан?

— Он уехал вместе с каймакамом, начальник.

— Что ж, в участке больше никого нет?

— Нет, я сегодня дежурный.

Ахмед направился к муниципалитету. Тоже закрыто... Старик слуга спит, лежа ничком на скамье на солнце. Под деревом, в углу двора, сидит пожилой крестьянин, курит...

Ахмед подошел к нему:

— Ты откуда, земляк?

Крестьянин поднялся, улыбается:

— Из Феттахлы, господин.

— Равниной шел?

— Нет, но я видел несколько человек из Чальдере...

— Что они говорят, какие новости?

— Да что скажут? Разлилась река...

— Никто не погиб?

— Немного скотины утонуло.

— А люди?

— Что с ними случится, все на деревья залезли... А ведь скотина не залезет... И посевы залило.

— Значит, урон большой?

Крестьянин улыбнулся и утвердительно покачал головой:

— Аллах принес им горе, даст им и радость. Да и земля хорошо пропиталась водой... На будущий год снимут сам-десять.

Ахмед внимательно посмотрел на улыбающегося крестьянина.

— Ты случайно не староста Идрис?

Старик расплылся в улыбке:

— Я.

— Много о тебе слышал, Идрис-ага. Будто ты хорошо говоришь.

— Болтают, да ты не верь.

— В суде ни разу не был?

— Наша деревня не знает дороги в суд. Если кто-нибудь набедокурит, отколочу как следует палкой — сразу как шелковый делается.

Ахмед вспомнил, что за последнее время увеличилось количество дел, и отдал должное методу Идриса.

— Ты кого здесь ждешь?

— Паспортиста, дочь замуж выдаю...

— Он, наверное, уехал в Чальдере?

— Нет, я заходил к нему домой. Кур резал. Сказал — часа через два придет.

Ахмед взглянул на спящего слугу.

— Подожди, я заставлю его прийти сейчас.

— Ради аллаха, бей, не надо этого делать.

— Да почему же?

— Он вспыльчивый, будет потом злиться.

— Разве можно резать кур в рабочее время?

— Можно и курицу... и овцу... Ведь он чиновник.

— Я тоже чиновник, Идрис-ага.

— Я о тебе не говорю. Если ты его позовешь, он подумает, что я пожаловался на него. Почему, скажет, имя дочери записано не Хурие, а Нурие, и станет потом без конца волокитить.