Перед финансовым отделом Ходжапаша [84] трамвай остановился, так как дорогу преградил зеленый кадиллак, у которого заглох мотор. Из машины вышел высокий элегантный старик. Он равнодушно наблюдал за бездельниками, которые прибежали на подмогу из кофейни, оставив недоигранными партии в нарды. Бездельники из кожи вон лезли, стараясь показать, что их глубоко волнует судьба кадиллака. Один из них прищемил себе палец, пососал ранку, обмотал руку платком.

Машину подкатили к тротуару, после чего услужливые помощники с удовлетворением людей, выполнивших свой долг, вернулись к незаконченным партиям, даже не взглянув на элегантного старика.

Что касается старика, то он не испытывал по отношению к ним ни малейшего чувства благодарности. Для обеих сторон случившееся было обычным явлением. Один был рожден, чтобы заставлять на себя работать, другие — исполнять эту работу.

Шофер частного кадиллака, подняв капот, возился с мотором. Старик некоторое время ждал, затем стал проявлять признаки нетерпения. Его лицо выражало томительное ожидание и скуку. Наконец он что-то сказал шоферу. Тот остановил проходившее мимо такси. Старик в элегантном костюме сел в машину. Шофер, прощаясь с хозяином, стянул с головы кепку и помахал ею в воздухе.

На широких улицах царил дух привязанности к жизни и человеколюбия.

Было без четверти четыре, когда элегантный старик поднимался по пахнущей сыростью и плесенью лестнице одного из домов Каракёя.

В приемной, уставленной кожаными креслами, при свете больших настольных ламп работали секретари. Увидев патрона, все вскочили на ноги. Не обращая ни на кого внимания, старик прошел в свой кабинет. На диване, развалясь, сидел тучный красноносый мужчина средних лет с сигарой во рту.

Старик сел за стол. Набирая номер телефона, он, не глядя на красноносого, который тотчас подобрался, едва вошел хозяин, спросил:

— Какие новости, Яшова?

Яшова промолчал. Он знал, что старик сейчас думает совсем о другом. Легким щелчком сбил с борта пиджака пепел сигары.

Старик прижал ко рту черную блестящую трубку телефона.

— Как ханым?

— Доктор что-нибудь сказал?

— Если наступит кризис, позвоните мне. Я буду здесь до восьми.

Яшова привык к этому разговору, который слушал почти ежедневно в течение десяти лет. Он знал, что ханым вот уже много лет прикована к постели, доктор вот уже много лет не говорит ничего нового, а ожидаемый кризис вот уже много лет не наступает.

Положив трубку, старик обернулся к красноносому. Глаза его, как всегда, были полны вопросов.

Яшова робко пробормотал:

— Вторую партию... я передал сегодня утром на шхуну «Картал».

— Деньги получил?

— Да...

Красноносый положил на стекло письменного стола пухлый конверт.

— Как розничная торговля?

— Все хорошо.

— Кто-нибудь задержан?

— Схватили Блоху Мехмеда.

— Он — какое звено?

— Четвертое.

— Может что-нибудь сболтнуть?

— Не сболтнет.

— А вдруг?

— Не сболтнет. Испугается. Третье звено, с которым он связан, отчаянный головорез.

— Кто это?

— Араб Хюсейн.

Старик замолчал и откинул седую голову на спинку кресла. Ему хотелось спать. На щеках, словно ножевые раны, залегли глубокие складки, следы тяжелых переживаний. Солнечный луч, пробившийся сквозь задернутые портьеры, падал на его лоб. За этим широким лбом роились мысли: «Зачем я родился?.. Зачем жил?.. И почему до сих пор не умер?..»

— Я получил письмо из Аргентины от брата.

— Ну?

— Пишет, что партия, присланная вами, слишком мала. Нужно, говорит, в три раза больше.

— Хорошо.

Сегодня ему не хотелось разговаривать. От холодного пива, которое он выпил в баре «Аптюллях», побаливал желудок. Он ощущал под сердцем слабое неприятное покалывание.

— Как ханым, Яшова? — спросил старик неожиданно.

Красноносый растерянно захлопал глазами.

— Какая ханым?

— Твоя жена. Здорова?

— Ах, она... — Яшова улыбнулся. — Слава аллаху! Здорова...

Старик едва заметно вздохнул. Как бы он хотел быть мужем здоровой женщины! Ради этого... все деньги, возможно, нет, три четверти... тоже маловероятно, но половину он непременно, да, да, непременно принес бы в жертву. Каждый вечер видеть скорчившуюся под атласными одеялами, стонущую женщину равносильно медленной смерти. Как пуглив, как подавлен и жалок был перед маленьким женским телом, скрючившимся от боли в свете красного ночника, этот сильный человек, который всегда вынуждал собеседника чиркнуть спичкой, едва вынимал из портсигара сигарету.