Расплатившись с водителем, я вышел из машины и прогулялся немного пешком. Погода была — под стать душевному состоянию. Небо заволокло тучами, резкие порывы ветра то и дело бросали в лицо колкую морось.

Нужный дом оказался добротным трехэтажным строением, по две квартиры на каждом. Я поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. Спустя несколько секунд она открылась. Платон молча уставился на меня.

Видеть его в бархатном халате и домашних туфлях было до такой степени непривычно, что я чуть было не развернулся и не ушёл. Но поборол себя и вместо приветствия протянул пакет.

Платон взял его, заглянул внутрь. Достал бутылку коньяка. Одну из двух.

— Я так понимаю, это — не презент, — сказал он.

— Стаканы у тебя найдутся? — спросил я. — Мне семнадцать лет, и весом я чуть не в два раза меньше тебя. Так что по большей части можешь расценивать как презент.

Платон молча отступил вглубь квартиры, и я вошёл внутрь.

Платон разлил по второй. Моя жемчужина лежала на столе. Чёрная, с крохотным белым пятнышком.

— И что же такое произошло в Париже? — спросил Платон тихим голосом. Взгляд его не отрывался от жемчужины.

— Не надо тебе об этом знать, — сказал я. — И никому не надо.

— Я — не мальчик, Константин Александрович.

— Да и я не девочка, чтобы играться с тобой в загадки. Не хочу об этом говорить — вот и всё. Давай просто выпьем.

Я поднял пузатый бокал. Платон повторил мой жест. Раздался негромкий звяк, и обжигающая жидкость скользнула по пищеводу.

— А могу я хотя бы спросить, почему вы не поехали к Клавдии Тимофеевне?

— Ехал к ней, — кивнул я. — Но потом… Потом — не доехал.

— Почему?

— Потому что взял вот эту бутылку и назвал адрес лавки зеленщика недалеко от твоего дома.

— Вы ведь поняли мой вопрос, Константин Александрович.

— А ты — понял мой ответ. — Я буквально вцепился взглядом в глаза Платона. Он не моргал и не отворачивался. — Я перестал понимать, зачем, — признался я. — Чего ради мне очищать жемчужину? Мой непосредственный начальник — чёрный маг. Моя девушка, — я решительно отбросил всяческие эвфемизмы и околичности, — тоже. Я единственный раз поступил, как самый настоящий чёрный маг и получил в десять раз больше информации, чем когда пытался играть в белого. Мне уже тысячу раз говорили, что чёрная и белая магия — это не добро и зло, что нет никакой трагедии. Так чего ради мне, спрашивается, держаться за это? — Я ткнул пальцем в белое пятнышко на жемчужине.

Платон внимательно выслушал меня. И — какое облегчение! — у меня совсем не возникло ощущения, что он слушает лишь для соблюдения приличий, чтобы выдать давно готовый ответ, какую-нибудь убогую банальность.

— Помните, когда мы с вами только познакомились, я рассказывал вам о чёрном маге, который стал белым, — медленно проговорил Платон. — Я сказал тогда что этот маг — единственный, о ком точно знаю, что это ему удалось?

— На память не жалуюсь, — кивнул я.

— Вы ведь догадались, о ком я говорил.

— Догадался сразу. Потому сейчас и пришёл. Объяснишь, зачем? Что это было за обещание, которое ты дал?

— Это длинная история.

— А я никуда не спешу. — Я взялся за бутылку. — Слушаю.

— Видите ли. Клавдия Тимофеевна… Я знаю её давно, с самого рождения. Клавдия — дочь моего хорошего друга, барона Тимофея Вербицкого. Тот был настоящим белым магом, а я когда-то был чёрным. И мы с ним… воевали вместе. Так уж сложилось, что белый маг оказался на поле сражения. Тимофей был не очень-то сильным, и как мага его мало кто рассматривал.

— А можно я угадаю? — поднял я руку. — Случилось Большое Дерьмо. Ты должен был погибнуть. Но Тимофей тебя вытащил. Ты вообще не понимал, зачем он это делает, даже просил его оставить тебя. Но он — всё равно вытащил. А сам при этом погиб. Перед смертью попросив тебя позаботиться о дочке. И вот, когда это прелестное создание, этот ангел во плоти посмотрел тебе в глаза и попытался увидеть в тебе такого же белого мага, каким был папа, ты не смог отказать. В чём я ошибся?

Платон взял наполненный бокал.

— В деталях, — сухо сказал он. — Тимофей меня не «вытащил». Он просто перебил тех, кто должен был убить меня. И не погиб, вышел из той бойни живым и относительно здоровым.

— О… — растерялся я.

— Военная кампания продолжалась, и подобные ситуации посыпались на Тимофея, как из рога изобилия, — так же сухо продолжил Платон. — Тимофей убивал снова и снова. И я заметил, что ему это начало нравиться. И вот, когда случилось по-настоящему Большое Дерьмо — уже после окончания войны, когда мы оба вернулись в Петербург… Он вляпался в него по своей вине. И вытаскивал его уже я. От Тимофея тогда отвернулись все, сочли психом. Я один не отвернулся. Перед смертью у него не было никакого просветления, и про дочь он даже не вспомнил. Плевался кровью, говорил что-то о мразях, которых ещё перережет. На середине одной из таких сентенций Тимофей просто замолчал, и его сердце перестало биться. Его жемчужина была абсолютно чёрной.