— А что, я плохо работаю? Да я…

— Знаю, знаю, — остановил его Павел Васильевич, — работаете вы что есть сил, и трудно вам. Но я был вчера в гараже, наблюдал. Шоферам выписывают путевки утром. Машин много. Пока ждут — по часу стоят. Разве это порядок? Пять машиносмен летит к черту. Сделайте так: пришел человек на работу — дело и документы уже ждут его. И вот вам лишние тонно-километры, как вы пишете в отчетах. Вот так. А за задержку строительства жилья своими силами мы с вами поговорим особо. Все у вас, товарищи?

— Все.

— Хоть бы при людях-то, Павел Васильевич, — оставшись, проговорил хозяйственник.

— Стыдно?

— Не доглядишь ведь всего. Неудобно, конечно.

— А им каково? Три раза у вас были, четвертый ведь раз приходят люди. Срам. До этого случая я лучше думал о вас. Идите, после поговорим. Не советую только еще раз доводить людей до такой крайности.

Хозяйственник пошел из кабинета красный, расстроенный. Павлу Васильевичу стало жаль его. У него была самая хлопотливая, самая тяжелая работа. С него больше всех требовали, его больше всех ругали. Ему было трудно, очень трудно. Ругали его и за дело, а иногда и зря. Порой не хватало просто потому, что не всегда и всего у нас еще хватает, а винили его. Он работал, может, больше других, больше других волновался, хотел, чтобы все было хорошо, но там, где труднее всего, не все бывает гладко. Незаметная, часто невидная работа хозяйственника была нелегка.

Софья Михайловна поняла его.

— Ничего, Павел Васильевич. Тут он виноват. Нельзя же так. Завод заводом, но ведь и это дело хорошее, помогать надо. Уперся на своем. Умней будет. Ждут ведь, Павел Васильевич.

— Да, просите, просите.

Вошла пожилая женщина-работница. Павел Васильевич усадил ее в кресло, сам сел рядом.

— Деньги вам, Мария Ивановна, выделены, можете получить, — сказал он, — и в сущности все вроде бы. Но я решил вас позвать, чтобы спросить, почему вы не пришли сами, товарищи за вас хлопочут?

— Я и у них этого не просила, и у вас ничего не прошу.

— Вот, вот. Поэтому и пригласил вас. Обижены вы чем-то и кем-то и эту обиду переносите на всех и на всё. На всю жизнь нашу обиделись.

— Да как же, товарищ директор, я тут работаю, муж работал, а как попросила помочь — и нет тебе. От ворот поворот. А у меня ведь трое их, ребят-то. Заболели. Завком помог раз, другой, с него хватит, а от завода — шиш. Что мне, легко просить было?

— Маша, — вмешалась Софья Михайловна, — ты помнишь, я тебе говорила: не наживет он у нас долго, да он и на людей-то не глядел. А ты на всех обижаешься. Мне и то обида от тебя.

— Это в чем же?

— Как в чем? А что ты обо мне думаешь? Что о товарищах думаешь? Разве директор не понимает, что ты о нем думаешь? Ты думаешь, что кто-то на тебя плюнул, так и всем наплевать, все такие — без души, без сердца. С кем ты нас сравниваешь?

— А что было? — спросил Павел Васильевич.

— Подала заявление — ни ответа, ни привета. Пошла сама. Некогда, говорит, мне. На это завком есть. Тут строительство заело, план не идет. Некогда. Я до слова запомнила все. Так и ушла.

— Строительство, план. А для кого строим, для чего работаем, ты бы и спросила хотя бы себя.

— Я всегда понимала это. Но вот как вышло. Растерялась в жизни, трудно было.

— А теперь как?

— Полегчало вроде. Чувствую — не одна…

— Ну, ну, а плакать зачем, — проговорил Павел Васильевич. — Раз хорошо, значит, хорошо.

Он растерянно оглянулся на секретаршу.

— Пойдем, Маша, пойдем, я тебя провожу, — взяв ее за плечи, проговорила Софья Михайловна, и они вышли.

Прием длился до шести, больше двух часов. Со всякими вопросами шли люди, и это радовало Павла Васильевича. В первые недели работы бывали один-два человека, а теперь несколько десятков ежедневно. Это отнимало немало времени, но он принимал всех. Многие вопросы могли быть решены без него, и как-то, жалея его, Софья Михайловна сказала, что будет отсылать некоторых посетителей к тем, кто должен был решить то или иное дело без директора. Павел Васильевич запретил это.

— Раз идут ко мне, значит, ниже не добились. Значит, кто-то не занимается своим делом. А это надо знать. Когда любой начальник будет решать сам, ко мне и ходить почти незачем будет, — ответил он.

— Вы не так меня поняли. Трудно ведь вам.

— Ничего, Софья Михайловна, сейчас трудно, потом легче будет.

Среди всех забот и дел он часто думал о Наде. Шел ли на работу или проходил заводским двором, — все время чувствовал себя в каком-то напряженно-тревожном ожидании встречи с ней. Он хотел этой встречи и почему-то боялся ее. Как подойти к ней, что сказать при встрече, как вести себя? И потом, какую найти причину для встречи? Ему казалось, что стоит ему пойти к ней, как все непременно увидят, почему он идет, и она поймет сразу, почему он пришел. Он робел, хотя сам себе никогда не признался бы в этом. Но желание увидеть ее наконец победило все его колебания, и он пошел к ней в цех. Сказал секретарше, по каким делам пошел, и сам себя старался убедить, что идет именно ради этих дел, но знал, что не дела звали его туда. «Вот и твой черед пришел, как ни вертелся, — подумал он. — И чего тут искать оправдания — бежишь, как безусый мальчишка».