Члены парткома сидели рядом на диване и креслах, о чем-то переговариваясь, и кабинет, рассчитанный на многих людей, казался пустым. Павел Васильевич поздоровался со всеми и сел в сторонке, разглядывая вытертый тысячами ног ковер.

Пригласили Воловикова. Он вошел, как всегда, в шикарном костюме, надушенный и безупречно вежливый. И Павел Васильевич, взглянув на него, невольно обернулся туда, где сидели члены парткома и завкома. Они пришли прямо с работы, многие от станка, в спецовках. «Нет, эти люди не могут не понять меня, — подумал он. — Они не поймут и осудят меня только тогда, когда я поведу себя иначе. А этого не будет!»

— Ну что же, начнем, товарищи, — сказал Воронов, садясь за свой стол. — Я думаю, заявления товарища Воловикова зачитывать не будем, вы его все читали.

— Знаем, не надо.

— Товарищ Воловиков, вы хотите что-нибудь добавить к своему заявлению?

— О том, что я отстранен от работы из-за личных трений с директором и что директор желает снять с себя вину за срыв отгрузки станков, я подробно и конкретными примерами изложил в заявлении, — встав и глядя только на Воронова, начал Воловиков. — Хочу добавить только одно: директор неправильно смотрит и на людей, и на обстановку. Он ищет людей, которые мешают делу, а их нет. Да, нет, — повысил голос Воловиков, видя, что собравшиеся переглянулись. — А не лучше ли разобраться в деле по-настоящему? Тогда все будет выглядеть иначе. Дело не в нас только, а просто физически мы не всё можем. И надо это трезво учитывать. А не рвать друг другу волосы, как это у нас делается. Коллектив на заводе молодой наполовину, а скоро будет и больше чем наполовину, неопытный еще, неслаженный. Бывают и ошибки, и срывы. Надо учить людей, воспитывать их, а не пороть, извините, горячку. — Достав платок, Воловиков вытер лоб. — И потом — у нас имеется определенное количество оборудования, определенное количество людей, мы знаем, что может дать это оборудование и эти люди. Вот исходные данные. При составлении годового плана и утверждении его я высказывал эти соображения, но меня не поддержали. План увеличили, а условий нет. И вот результат: мы рвемся, мечемся попусту. Надо изжить многие «но», чтобы справиться с такой программой, на это надо направлять усилия, а не так вот… Я все силы отдаю заводу, и в том, что мы в последние два месяца выполнили такой тяжелый план, есть доля труда и того отдела, который я возглавлял… Это вот забывается почему-то… — Он снова вытер лоб и сел.

Не один раз, пока говорил Воловиков, Павел Васильевич порывался возразить ему, все кипело в нем, но Воронов движением руки останавливал его. И он сидел, плотно сжав губы.

— У вас всё? — спросил Воронов Воловикова.

— Да, пока всё.

— Вопросы у членов бюро к товарищу Воловикову будут? — обратился Воронов к членам парткома.

— У меня будет вопрос, — сказал один из рабочих, членов парткома, строго глядя на Воловикова. — Вопрос такой: у нас, в цехе сборки, часто бывают простои. За последнее время стало меньше, новый начальник — бой мужик, за горло берет кого следует, но все равно случается — стоим. Позавчера вот флянцев не было — стояли. Как вы это объясните?

— Насчет этого случая знаю. Забыли спустить заказ в цех, — ответил Воловиков, глядя на рабочего с каким-то интересом, словно спрашивая: «Чего же дельного можешь ты сказать?» — Халатность, конечно. Но меры я принимаю сразу. Если есть еще вопросы — пожалуйста, я отвечу.

— Здесь партийный комитет, товарищ Воловиков, — резко оборвал его Воронов. — И вести его вам никто не поручал. У тебя все, Василий Иванович?

— Нет, не всё, — с обидой на ту насмешку, которая прозвучала в словах Воловикова, ответил рабочий. — Я хочу знать вот о чем. Скажем, зашли вы, товарищ Воловиков, в цех и видите: все станки стоят. Подходите к нашему брату, рабочему, и спрашиваете: «Что же вы стоите»? А вам так это удивленно и отвечают: «Ах, извините, а станки-то мы и забыли включить» Как бы вы на это посмотрели, а?

Смешок прокатился по парткому.

— Ошибки, конечно, бывают, я не отрицаю. Кто не работает, тот и не ошибается, — смешавшись и не глядя ни на кого, проговорил Воловиков.

— Но плохо, когда вся работа состоит из беспрестанных ошибок, — не выдержав, заметил Павел Васильевич.

Строго посмотрев на него, Воронов сказал:

— Вы еще выскажетесь.

Павлу Васильевичу стало неловко.

— Может, я чего и не знаю, может, что и не так в моей работе… — как-то сразу сбившись, зачастил Воловиков. — Пожалуйста, подскажите. А насчет этого простоя или других — ведь не я один все делаю. Может, я спрашиваю мало… Но, пожалуйста, я назову виновных. Я людей знаю… Давайте примем меры, я не возражаю.

— Да, интересно, — как бы про себя проговорил секретарь парткома. — Интересно. Чего-то я вас не понимаю. Директору вы ставите в вину, что вроде он пытается свалить с себя вину на других, а сами готовы свалить вину на кого угодно. Не понимаю я вас. Ну, а вы что делали, если у вас кто-то не умеет работать или плохо относится к делу? Учили людей или отстранили от работы тех, кто не на месте, кому дело не по плечу или не по уму? Или сделали перестройку работы отдела в целом? Ну, что вы-то делали? Как вы боролись за улучшение работы, чем?

Воловиков молчал.

— Я думаю, послушаем директора, товарищи. Пусть он нам расскажет, что его заставило пойти на этот шаг.

— Пусть расскажет.

— Конечно, надо выслушать, ясней будет.

— Прошу, Павел Васильевич, — предложил Воронов.

Тот строгий порядок, который установился здесь и был обязательным для всех, понравился Павлу Васильевичу. Тут подчинялись одному начальнику — правде. Все здесь были равны в своем праве требовать ее, и только отступление от правды делало человека чужим. И то, что никому не позволялось выскакивать раньше времени ни со своим мнением, ни со своими замечаниями, особенно подчеркивало уважение к достоинству каждого человека. Если при разборе отношений двух или нескольких человек заранее отдается предпочтение кому-нибудь одному то справедливости искать нечего. И, когда секретарь парткома одернул Павла Васильевича, ему стало неловко, стыдно. Сердитый на себя, он встал, чтобы говорить сейчас.

— Товарищ Воловиков, — начал Павел Васильевич, — сказал, что мы попусту рвемся и мечемся, вместо того чтобы понять, что физически не все можем, и призывал, таким образом, все простить друг другу. Жить и работать в обстановке взаимной амнистии — вот его требование. Что же, это очень удобная жизненная платформа. Не драться, не искать ничего, не винить ни себя, ни других — пусть идет все, как идет, и будет, как есть. Чего рвать друг другу волосы, как он выражается. Ладно, давайте жить так — никого не трогать, ничего не шевелить. — Он говорил тихо и медленно, только губы слегка подрагивали. — Давайте возьмем карандаши и будем множить людей на станки, чтобы определить, по рецепту товарища Воловикова, на что мы способны. Я лично по арифметике всегда получал пятерки и науку эту люблю…