— Что это вам не спится? — шутливо спросил Павел Васильевич.

— А вам? — вопросом ответила она.

Павел Васильевич рассмеялся:

— Ну что ж, раз уж нам обоим не спится, давайте работать.

До начала рабочего дня он проверил и подписал приказы по заводу, просмотрел заявления, телеграммы и письма. Только отложил бумаги и закурил, как дверь скрипнула. В дверях стоял начальник четвертого цеха Михаил Семенович Перстнев — пожилой, седеющий, грузный. Павел Васильевич сказал ему вчера, чтобы он пришел с утра.

— Можно?

— Да, да. Войдите.

— Здравствуйте, Павел Васильевич.

— Здравствуйте. Да вы садитесь. Вот сюда. — Он показал на диван и, когда Перстнев устроился, сел рядом.

Цех недодал деталей, задержал сборку станков. Михаил Семенович знал, что у директора такие вещи безнаказанно не проходят, и приготовился уж получить выговор, но Павел Васильевич не любил безропотной покорности, его выводило из себя не столько само дело, сколько признание вины без попытки какого бы то ни было возражения.

— Объясните, как это вышло, — сказал он. — И зря вы не защищаетесь. Или привыкли, что вас бьют?

Михаил Семенович покраснел и ответил:

— Вы не думайте, что я не умею защищаться. Но гордость ради самой гордости или принципиальность ради самой принципиальности не является заслугой человека. Раз виноват, чего искать оправданий.

Павел Васильевич внимательно посмотрел на него и улыбнулся.

— Выговор вы получите, а теперь давайте подумаем вместе, как нам дальше жить.

Перстнев рассказал о людях, о том, как он думает улучшать работу, и в конце заметил:

— Люди у нас не все на своем месте. И вы не думайте, что я оправдываюсь, но диспетчер у меня в кусты глядит. Вот и вчера… Не знаю, или она работать не хочет, или молодо еще дело, но нет того, что надо. Инженер она, везде пробовал ставить…

— Да-а, — задумчиво проговорил Павел Васильевич. — Знаете что, пришлите ее ко мне.

Когда начальник цеха вышел, он встал и, озабоченный, медленно зашагал по кабинету. Иногда случалось, что надо поговорить с человеком по душам, просто — чтобы тот забыл, что собеседник — начальник, а увидел бы в нем товарища, человека, друга. А у Павла Васильевича этого почему-то не получалось, грани не стирались, задушевности и откровенности до конца не выходило. И только потом такой разговор случался сам по себе. Он хорошо знал этот свой недостаток, и вряд ли те, кого он вызывал в таких случаях, волновались больше, чем он сам.

В дверь постучали.

— Да, прошу, — ответил он.

Дверь легко открылась под сильной рукой, и в кабинет вошла девушка.

Павел Васильевич замер. Она была среднего роста, удивительно хорошо сложена и удивительно, редко красива. Черные густые волосы вились у висков и над лбом и спадали на спину двумя тугими косами. В них была какая-то неповторимая прелесть и мягкость, чувствовалось: это ее прирожденные кудри. Большие темные глаза спокойно и прямо смотрели на него, и даже сознание своего превосходства, кажется, светилось в них. Все в ней было как-то по-особому гармонично: и плавный овал в меру высокого лба, и не очень полные щеки с неярким, но покойным, нежным румянцем, и нос с еле заметной горбинкой, и губы, точно открытые навстречу поцелую. А фигура!

«Как точеная вся!» — восхищенно и удивленно подумал Павел Васильевич. — И надо же природе так щедро наградить одного человека!» За всю свою жизнь он еще не встречал такой роскошной женской красоты.

Он опомнился только тогда, когда заметил, что она краснеет под его взглядом, и почувствовал себя неловко. «Распустился, как мальчишка. Черт знает! Еще подумает что».

— Садитесь, — пригласил он, кивнув на кресло около своего стола.

Она удобно села и посмотрела на него с тенью легкой, плохо скрытой усмешки, гордо и независимо, точно не первый раз была тут и говорила с ним. Павел Васильевич почувствовал себя стесненно и растерянно. Он не знал, как начать теперь разговор, и, чтобы снова обрести привычное ощущение хозяина здесь, решил закурить и этим как-то скрасить неловкость своего молчания и обдумать, что надо ей говорить, вернее — как начать говорить. А она сбоку все смотрела на него и, наверно, посмеивалась про себя. Он видел в ее глазах веселые искорки и терялся все больше.

— Я вас слушаю, товарищ директор, — не поворачиваясь к нему, но и не спуская по-прежнему своих глаз с него, проговорила она.

— Я познакомился и беседовал со специалистами нескольких цехов, теперь хочу познакомиться поближе с вашими людьми, — еще не избавившись от смущения, сказал Павел Васильевич.

— Чтобы узнать, кто и что, а потом решить, кого куда?

В ее словах чувствовалась вызывающая дерзость. «Ну уж, это слишком!» — подумал он и выпрямился.

— А разве не надо знать людей? Мы же работаем вместе.

— Что же, это совсем немного, пожалуйста. Русская. 23 года. Инженер. Живу с матерью. Отец помер. Незамужняя. Что еще? Да, беспартийная.

— И это все?

— Да.

— А я думал, что вы о себе можете лучше и больше сказать, чем сказано в вашей анкете.

— Например?

— Ну, например, мне кажется, вам бы стоило сказать о том, что вас не удовлетворяет, чего вам хотелось бы. Ну, и вообще почеловечней, ведь вы же говорите о себе. Я бы, несмотря на свою сухость, о себе сказал лучше.