Из близких у Таньки были только мама и двухлетняя дочка. Такой крошечный подарок на память от возлюбленного. Он не принял Таньку всерьез, а она не умела настаивать и качать права. Даже о своей беременности она сообщила ему с улыбочкой.

— Ты знаешь, а я жду ребенка, — сказала она, проклиная себя за то, что губы сами собой расплываются в улыбку. — Кажется…

— Как дождешься, сообщи, — ответил любимый.

— А мы разве не поженимся? — улыбаясь спросила Танька.

Он и это расценил как шутку:

— Подрасти сперва.

Таньке было всего семнадцать. А в восемнадцать она родила Дуську. Дульцинею Московскую, как она представляла ее всем знакомым. Все смеялись над забавным словосочетанием и забывали спросить о папаше.

А папаша, когда животик у Таньки стал округляться, понял, что все не в шутку, а всерьез, провел с Танькой строгую беседу. Он больше не шутил, и она не смеялась. Он объяснил, как ему важно закончить институт, что он не готов к тяжелой миссии главы семьи и что, в конце концов, он совсем не мечтал жениться на такой дурочке.

— Просто ты меня не любишь. — Танька и в этот раз не сдержала кривую улыбку и этим облегчила ему ответ.

— Просто не люблю, — легко согласился он.

После этого разговора Танька на время перестала улыбаться и только плакала. Она его очень любила, все время думала о нем, иногда приходила к его дому вечером, смотрела, горит ли в его комнате свет…

Потом ходить с огромным животом стало тяжело, потом родилась Дуська и бегать за бывшим любимым стало просто некогда.

Мама не дала Таньке сидеть дома. Она взяла на себя воспитание внучки, а Таньку послала на языковые курсы. После спецшколы иностранный давался ей легко, так что знание языка и симпатичная веселая внешность сыграли свою роль — Таньке предложили получить специализацию стюардессы международных авиалиний. Что она и сделала легко и с улыбочкой, словно играючи.

Через шесть месяцев учебы на престижных курсах в Шереметьеве, на тех самых, о которых слишком поздно узнала Динка, Танька уже ловко управлялась в салоне международного авиалайнера.

Мама вышла на пенсию, поскольку Танька была ребенком поздним, и Танька стала в семье единственной кормилицей.

На новой работе Таньке нравилось все: и красивая форма, и возможность посмотреть мир, и приличный для двадцатилетней девчонки оклад. Было только одно «но»… Танька панически боялась высоты. Но эту проблему она пыталась преодолевать все с той же улыбочкой… И тайну свою хранила как зеницу ока…

— После полной остановки двигателей мы пригласим вас пройти к выходу, — Динка улыбнулась и открыла бортовую дверь.

Пассажиры послушно сидели в креслах, ждали сигнала. Совсем не то что на внутренних рейсах, где все выстраиваются в безобразную длинную очередь к выходу, едва самолет коснется шасси бетонки. Совковая привычка во что бы то ни стало оказаться в первых рядах, хотя преимущества в этом никакого: все равно автобус ждет всех.

В Шереметьеве автобусов не было — лайнер подруливал прямо к терминалу, так что был шанс первым занять таможенную стойку, а вот поди ж ты — никто не торопится. Другая ментальность.

Динка стояла в дверях, каждому улыбалась на прощание и кивала, а боковым зрением наблюдала, как приближается к ней бритоголовый.

Вот он поравнялся с ней, замедлил шаг, пропустил вперед замешкавшегося вьетнамца и оказался самым последним.

— Счастливого пути, — повернулась к нему Динка.

— Спасибо, — буркнул бритоголовый. — Поди сюда, поговорить надо.

— Со мной? — изумилась Динка, ноги сразу предательски подкосились.

— Ну да. Ты ведь Дина Лебедева?

— Я, — пролепетала она.

— Значит, не обознался. У меня фотографическая память, — хвастливо заявил бритоголовый.

— А мы разве раньше встречались? — удивленно промямлила она. — Нас кто-то знакомил?

— Хочешь познакомимся? — Он нагнулся к ней низко-низко, так что Динка почувствовала на своем лбу его горячее дыхание.

От страха она закокетничала еще отчаяннее.

— Конечно… — И состроила глазки, а потом протянула ладошку лодочкой: — Дина… Очень приятно… А вы?

— И я, — ухмыльнулся крепыш. — Мне тоже приятно.

Динкину руку он проигнорировал, зато крепко обхватил ее за плечи.

— Так где нам потолковать, чтоб не мешали? Может, поедем в одно славное местечко?

«Совсем за дуру держит, — решила Динка. — Ну это к лучшему. Дурой и прикинемся».

Она, как бы сомневаясь, оглянулась на стоявшую поодаль Таньку.

— Ой, даже не знаю… Мы с подружкой в театр собирались…

— В театр? — обалдел крепыш. — А чего там делать?

— Смотреть, — Динка похлопала глазами, — спектакль.

— Какой?