Хм, странно. Мама не то что не злилась, она даже не смотрела на меня. Вернее, смотрела будто сквозь меня. Сжимала в руках бумажный стаканчик, что извергал дымок и неприятный душок заодно, и прижималась к отцу. Тот обхватил её за плечо и держал так, будто она стояла не на плитке больничной палаты, а на трескающемся стеклянном мосту через пропасть. Папа всегда был таким. Надёжным, как самая прочная страховка.

– Мы справимся вместе, дорогая. – От его слов, спокойного и уверенного голоса на душе стало так тепло, точно её в шарф завернули или прислонили к батарее.

Они вообще слышали, что я только что сказала? А мне не так-то просто выдавливать из себя извинения! Когда я подралась с Диланом в первом классе и разбила ему нос до крови, меня заставили просить прощения, иначе мне грозило быть арестованной в своей комнате на следующие две недели. А через два дня у Брук как раз намечался день рождения, и пропустить такой праздник в то время было равносильно тому, чтобы перечеркнуть своё будущее. Но я целый день просидела в своей спальне, дуясь на Дилана, на родителей и на весь белый свет, хотя сама была виновата. Мой хук справа до сих пор неплох. Но желание поесть торт, попрыгать на воздушных батутах и покататься на пони-единороге, которых обещали родители Брук всем гостям, переплюнуло мою гордость.

В тот раз мне понадобилось семь часов, чтобы принести извинения, и то, по корыстному умыслу. Но сейчас я говорила искренне! А они даже злость запрятали так глубоко, что по лицам не разгадать, что они вообще злятся. Скорее, убиты горем. Я настолько их разочаровала этой аварией?

– Мама… – Тихо позвала я.

Но они снова двинулись вперёд. Шли прямо на меня и даже не думали сворачивать.

– Да остановитесь же вы!

Никакой реакции. Нас разделяли уже четыре шага, три, два… Вот чёрт!

Я отпрыгнула в сторону, чтобы не быть затоптанной собственными родителями. Вот это номер! Уже не просто раздражение, а настоящая паника подняла восстание в груди.

– Мама!

Я крикнула так, чтобы они точно услышали и не смогли отвертеться от разговора со мной. И чтобы слышала вся больница заодно. Чтобы им стало стыдно. А потом подбежала и схватила её за плечо, чтобы заставить обернуться.

Пальцы ощутили лишь колебания воздуха. Ни кашемирового кардигана, что был на маме. Ни мягких волокон ткани, ни крепкого от фитнеса плеча, ни теплоты родного человека.

Рука прошла через её тело, и мама ничего не почувствовала. Они с папой в обнимку дошли до моей палаты и скрылись внутри.

– Что… – Зашептали мои губы. – Что за хрень…

Видно, тряхнуло меня намного сильнее, чем казалось, раз у меня начались галлюцинации. Мне срочно нужно присесть, а ещё лучше прилечь и выпить каких-нибудь успокоительных. За такие выходки родителям светит бойкот от меня!

Я всё ещё пыталась превратить всё в шутку, но, по правде говоря, вся поледенела от жути. Да уж, мозг любит поиздеваться над нами – он тот ещё шутник. Убеждает тебя, что ты заслуживаешь чьей-то любви, что дружба продлится вечно, что родители тебя всегда поддержат. Но всё это обман. Любовь обращается иллюзией, дружба рассыпается на осколки, а родители… ну что ж, они пытаются тебя проучить в тот момент, когда ты больше всего в них нуждаешься.

С намерением высказать всё им в лицо я уверенным шагом двинулась к своей палате. Почти ворвалась внутрь – так сквозняк распахивает двери. Они сидели ко мне спиной на двух стульях, склонив головы друг к дружке, как два подростка, что любуются закатом. Вот только смотрели они на постель, с которой я встала пять минут назад. Совсем рехнулись!

– Эй, вы ведёте себя совсем не по-взрослому!

Мой гневный крик потонул в тишине. В той мёртвой тишине, что поприветствовала моё пробуждение. Голос предал меня и теперь выдавал лишь нечленораздельные звуки. Я хватала ртом пропитанный лекарствами воздух и не могла поверить глазам. Внутри всё перевернулось – точно органы отплясали хоровод и поменялись местами. Уж не знаю, где теперь обосновалась моя печень, но сердце точно ухнуло в пятки.

На койке лежала я.

И мой голос наконец прорезался. Но вместо слов зазвучал крик.

Мама вернулась в палату с очередным стаканчиком мерзкого кофе из автомата на первом этаже. Этот кофе из разряда тех, что даже не нужно пробовать, чтобы понять, насколько он отвратителен. За него говорит его запах.

Эта палата пропиталась кофейным душком, хлоркой и лекарствами, а ещё скорбью. В палате Хейли к этому удручающему крошеву примешивались хотя бы ароматы духов её мамы, но после ночной смены в «Роско» все цветочные благоухания выветривались с одежды моей мамы. Теперь она пахла лишь той бурдой, что принято считать кофе, а ещё грустью и немного немытым телом. Я хотела сказать ей, чтобы она съездила домой и приняла душ, а ещё плотно поела и выспалась как следует. Но разве станет она меня слушать? Взрослые вообще нечасто прислушиваются к словам семнадцатилетних подростков, правда?

Так мы и сидели уже пять часов к ряду. В угнетающем молчании. Только писк монитора вносил в эту мрачную атмосферу смерти нотку жизни. Я внимательно наблюдала за тем, как мама теряла саму себя. Это происходило медленно, на протяжении всех тех семнадцати лет, что она пыталась удержаться на плаву. И меня удержать заодно. Но после вчерашней аварии она словно перестала пытаться. Устала барахтаться, расслабила руки и позволила воде просочиться в лёгкие. Как быстро может утонуть человек, если никто не бросит ему спасательный жилет? А моя мама никогда не умела плавать.