— Я буду дурным вестником, — Аэллас первым поднялся навстречу Клариссе; от его слов сердце забилось вдвое чаще. — Господин Алларэ — уже часа три в Шенноре, комендант крепости отказывается пропускать внутрь кого-либо, кроме него, а с ним — двое капитанов гвардии герцога Гоэллона и городской палач. «Он все-таки с нами, — поняла женщина. — Это хорошо, и на его стороне право приказывать от лица короля, но Реми уже там. Палач нашелся, и даже если его напоили, для Реми не составит труда привести палача в трезвый вид…»

— Досадно, — вздохнула Кларисса. — Господин Аэллас, можете ли вы что-то сделать с комендантом?

— Законного — увы, ничего, он в своем праве. Однако ж, в сложившихся обстоятельствах законом придется пренебречь, — огромный алларец слегка пожал плечами. Скипетр в широченной ладони казался золотой соломинкой. В голубых глазах мелькнуло что-то такое, что коменданту оставалось лишь посочувствовать. Попасть между Реми и этой ледяной глыбой…

— Я хотел бы выслушать господина регента наедине, — заговорил Тейн. — Много времени это не займет. Остальных я попрошу спуститься и готовиться ехать. Кларисса, выставленная из собственной спальни и королевский представитель подчинились беспрекословно. В коридоре Гильом взял женщину под руку, вежливый даже сейчас. Ни мужской костюм для верховой езды, пропахший конским потом, ни знание того, что через полчаса им, возможно, придется стоять плечом к плечу в драке казначея не смущали. Это роднило его с Хельги — и еще больше с Фиором.

— Вы поступили на редкость разумно, госпожа Эйма. Я весьма признателен вам за участие. Можете не беспокоиться насчет обвинения в измене, король прекрасно понимает всю его нелепость. Ни вам, ни моему герцогу ничего не грозит, однако ж, мы должны позаботиться и о герцоге Скоринге. Его показания жизненно необходимы для блага государства. «Господин казначей и тетрадь, — вспомнила женщина. — Да, он будет на нашей стороне до последнего, ему нужна возможность личной беседы… но почему же он бездействует?»

— Я понимаю, какой вопрос вы хотите мне задать, — Гильом остановился на лестничном пролете. — Госпожа Эйма, я ранее бывал в Шенноре и знаю, что, сумей даже я убрать с дороги коменданта и подчинить себе крепость, ведь в моем распоряжении отряды городской стражи, нам это нисколько не поможет. Именно поэтому я и ждал вашего с мэтром Тейном возвращения.

— Вы приняли верное решение, — спускавшийся по лестнице Леум одобрительно покивал.

Шедший за ним герцог Алларэ удивленно вскинул голову. Как Фиор ни старался не хромать, передвигался он все равно с видимым усилием. Рана над коленом была не столько опасна, сколько болезненна, и, должно быть, каждый шаг давался с трудом. Но на лице было куда меньше тревоги, чем до того — лишь напряженная сосредоточенность человека, который готовится к сложному и опасному делу. Должно быть, Тейн сумел его успокоить насчет грядущего конца света.

Кларисса вдруг осознала, что ничего не понимает. Всем грозила беда, вчерашнее кровопролитие столкнуло с гор лавину — и теперь оставалось ждать прихода в мир Противостоящего, разрушителя, или его помощника и соперника, который обманул герцога Скоринга, и один — смерть быстрая, а другой — медленная; но что-то изменилось, а женщине об этом не сказали. Зато Гильом Аэллас не оторвал коменданту его безмозглую голову и не пресек все безобразие. Почему?! Через мгновение стало не до того: пол выскользнул из-под ног, и если бы не Гильом, бесцеремонно поймавший женщину за воротник, а потом прижавший к себе, она упала бы в обморок прямо на лестнице собственного дома. Сам он стоял незыблемой скалой, только недовольно нахмурил брови. Фиор вцепился в перила, Тейн побледнел, ненадолго утратив привычный всем цвет лица. Показалось — в крышу ударила молния, прямо посреди ясного дня.

— Дела божественные нас больше печалить не будут, — тихо сказал Леум. — Пора заняться человеческими.

«Несправедливо! — губы шевельнулись, но звука не было, только безмолвный крик, рвущийся из груди: — Несправедливо, несправедливо!..»

Араону казалось, что он стоит далеко — не дотянешься, — от остальных, и видит все со стороны. Все. Всех. Ханна Эйма — ладони прижаты ко рту, с трудом упихивают обратно даже не крик, а девичий рев, и лицо оплывает, сминается теплым воском, глаза набухают слезами. Еще немного, и плотина рухнет, и будет боевитая северянка рыдать в три ручья, вымывая всю боль… Брат Жан — беспомощно вскинутая рука, пытающаяся схватить, удержать пустоту, но от ладони до чужого плеча — слишком далеко, и теперь остается только вспомнить о смирении, о принятии неизбежного. Губы едва дрожат — молится? Бранится про себя?

Андреас Ленье — встрепанный скворец, искривленные в досадливой гримасе брови, в глазах же — уже смирение, понимание того, что иначе быть не могло. Взгляд медика, заранее наполненный согласием с тем, чего нельзя изменить. Альдинг Литто — безнадежным отчаянием и виной выбеленное лицо, распахнутый в продолжении несвоевременного «Нет!» рот, и сам — словно тонкая ветка, схваченная морозом — неживая, хрупкая, достаточно одного прикосновения, и переломится… И — Алессандр Гоэллон, но тут уж смотреть нельзя, слишком больно. Взгляд огибает его, боясь обжечься, но приходит — к телу человека, который еще минуту назад был живым, а теперь совершенно ясно, что уже мертв, и это — несправедливо.

Потому что так быть не должно. Вдвойне, втройне не должно быть — так. В этот час и от этой руки. Совсем недавно было — Араон напоролся на исполненный бесконечного удивления взгляд, и ему показалось, что с той стороны, с высоты того роста он лишь жалкая букашка, маленькая надоедливая вошь, причинившая слишком много хлопот. Сидящий среди прочих, достойных, маленький уродец, исток горестей и бед. Лишний, посторонний между остальных. Бывший король поднялся: хотелось отшагнуть за палатку, спрятаться, хотя бы подойти поближе к брату Жану.