От Каты не могла укрыться перемена, произошедшая в отношениях между графом и его супругой. Она видела, как часто Колдблады теперь гуляли вместе: рука Оливии по-хозяйски покоилась на сгибе локтя графа, и часто — слишком часто! — их лица озаряли тени улыбок. Отчасти именно эта перемена послужила причиной, по которой маятник ее внутренних часов качнулся в сторону Гордона Колдблада, и Ката, хотя и была осторожна и благоразумна, ему поверила.

Впрочем, поверить Гордону не означало безоговорочно принять его сторону. Как бы сильно Гордон ни нуждался в ней, он был нестабилен и опасен, и даже от Каты это не могло укрыться. Она была зачарована им, но решиться провести его сквозь зеркало означало предать доверие милорда, и это было вероломно и бесчестно. Ката жалела Гордона от всей души: она даже была готова составить ему компанию по ту сторону зеркала, но освободить его она не могла.

Коляска уехала, но Ката еще стояла у окна. Она разглядывала деревянную раму арочного окна и заиндевевшие стекла. Морозные узоры напоминали страусиные перья, и Ката думала о творениях Гордона. Его инструментом тоже был иней, его руки создавали причудливые мозаики головоломок на библейские или бытовые сюжеты, а иногда и простые абстракции, вроде концентрических кругов, от которых голова кружилась и наваливалась тошнота, как от больничного воздуха. В работах Гордона была многословная изощренность, ему нравилось приводить свои картины в движение, разыгрывая перед Катой немые спектакли. И Ката, покинув зеркало, чувствовала в себе восхищенный трепет от соприкосновения с чем-то непостижимым, какой люди чувствуют, покидая священный храм.

Бросив последний взгляд на две широкие полосы от колес, Ката усилием воли заставила себя отойти. Она не хотела снова теряться в суете дня, но не в ее силах было подчинить время, вечно бежавшее слишком быстро.

Уже после обеда Ката чувствовала себя такой усталой, что легла подремать, и проснулась оттого, что кто-то трогал ее за рукав:

— Ката, Себастьян зовет тебя.

Это была Вера, одна из служанок, которую Ката любила. У Веры были большие руки, как у мужчины, которые не умели держать ничего хрупкого, и круглое лицо с белой нежной кожей и щеками такими красными, точно она натирала их брюквой. Она была слабоумна, отчего производила впечатление человека, то ли только что поднятого из постели, то ли готовящегося вот-вот отойти ко сну.

— Да, я иду, — не понимая спросонья, чего от нее хотят, ответила Ката. Она бросила взгляд на часы: у Себастьяна было время индивидуальных занятий.

Она ожидала найти его за письменным столом, корпящим над домашним заданием, но вместо этого мальчик развлекался тем, что сидя на полу бросал разноцветные стеклянные шарики в перевернутую шляпку Оливии. Попадал он редко, так что весь пол был усыпан шариками и, войдя в комнату, Ката поскользнулась и схватилась за спинку кровати, чтобы не потерять равновесия.

— Уехали? — мрачно спросил мальчик. Только сейчас гувернантка заметила, какими красными были его глаза.

— Не переживай, Себастьян, они ненадолго. Милорд вернется уже через неделю, — нагнувшись, Ката принялась собирать шарики, но Себастьян и не думал прекращать своей раздражающей игры.

— Я тоже хотел поехать в Роузвилл.

— Себастьян, перестань, пожалуйста. Что ты сотворил со шляпой леди Колдблад? — она нагнулась, поднимая шляпку с пола, — посмотри, как она помята, а с этой стороны поля и вовсе сломаны. — Что ты делал в комнате миледи?

— Она противная, — пробормотал Себастьян, спрятав рот под воротом свитера, как если бы тонкая шерсть могла заглушить его слова.

Ката чувствовала, как ее покидает терпение.

— Ты уже достаточно большой мальчик чтобы понимать, что не все вещи, которые мы думаем, мы имеем право произнести вслух.

— Значит, ты тоже думаешь, что она противная?

— Что я думаю, так это то, что если сейчас обнаружится, что ты развлекался вместо того, чтобы повторить параграф, то ты будешь серьезно наказан.

Себастьян только пожал плечами, продолжая катать шарики по полу.

— Имей в виду, если ты сейчас же не встанешь с пола и не сядешь за стол, останешься на обед без тыквенного пирога.

— Твоя голова похожа на тыкву.

Ката сжала пальцы в кулаки и поднесла ладони к щекам — она всегда так делала, когда теряла терпение.

— Себастьян, я жду.

Гримасничая, он показал ей язык и, схватившись за сердце, улегся на пол, точно побитый щенок.

— Очень натуралистично, — хмыкнула она, отодвигая для него стул из-за стола. — А теперь, пожалуйста, встань и займи свое место.

Мальчик раз дернул ступней, но больше не шевелился.

— Себастьян! — для пущей строгости Ката схватила карандаш и забарабанила его кончиком по столу.

Реакции не последовало.

— Себастьян?

Она нагнулась над ним, чтобы коснуться ладонью его щеки, и вскрикнула от ужаса: его глаза были полуоткрыты, но зрачков видно не было. Ката затормошила его за плечи: голова Себастьяна замоталась из стороны в сторону, как на шарнирах. Причитая, она схватила его на руки, поражаясь необычайной легкости его тела, и выскочила вместе с ним в коридор. К счастью, Вера была еще поблизости. Точно одурманенная, служанка водила тряпкой из стороны в сторону по пыльному стеклу того самого окна, из которого Ката наблюдала отъезд лорда и леди Колдблад, и ее лицо не выражало никакой работы мысли.