Не потому ли это, что он привык к Оливии, что лучше узнал ее, что полюбил их разговоры, всегда сводящиеся к обмену колкостями, и полные блаженства часы физической близости? Казалось, Оливия задвинула в дальний угол души собственную боль и снова стала легкой, игривой и непосредственной, как канарейка. Теперь она действительно соответствовала своему глупому прозвищу «Лив», которое, по ее заверениям, означало «жить, существовать».

И рядом с ней в нем медленно-медленно тоже начало пробуждаться желание жить, которое он потерял еще в юности. Точно на столетнем дереве, давно засохшем, отжившем свое, вдруг ни с того, ни с сего снова набухли почки, и вот-вот зашелестит молодая листва…

Только мертвецы не встают из могил. Разве может Ледяной Rороль впустить в свою жизнь весну и свет, не нарушив непреложных законов природы?

Временами ему хотелось поделиться с кем-нибудь своими переживаниями. Он, разумеется, никогда бы и словом о них не обмолвился Оливии, но вот Кате… прежней Кате, он, пожалуй, смог бы рассказать. Не напрямую, конечно, а исподволь, иносказательно, точно притчу. И прежняя Ката поняла бы его между строк, потому что только она, кажется, его и понимала. Прежняя Ката ответила бы в своей деликатной манере нечто уклончивое, но твердое, и для него все бы встало на свои места. Но прежней Каты больше не было.

И в этом лишь он и был виноват. Он предал ее в те сумерки, когда взял ее за руку и поцеловал, чтобы убедиться в правдивости слов Крессентии, и понял, что у нее jгненное сердце. Позже он стер ей память об этом случае, но что-то в ней было не так, как прежде. Это напоминало ему об одном случае из детства. Маленький Финнеган любил копаться в механизмах, пытаясь понять, как работают вещи, и однажды он разобрал на части отцовские часы с маятником, а когда собрал их обратно, обнаружил две лишние детали. Удивительным было то, что и без этих деталей часы работали, и отец ничего не заподозрил, но Финнеган знал, что часовых дел мастер бы не стал оставлять внутри корпуса случайные шестеренки, не имеющие предназначения. Он оказался прав. Ровно через год часы замерли, точно человеческое сердце перестало биться.

Теперь то же самое Финнеган сотворил и с Катой. Пытаясь понять ее устройство и предназначение, он разобрал ее на кусочки, а когда собрал вновь, новая Ката уже не была его Катой. Новая Ката была отрешенной и нетерпеливой, в оранжерее больше не появлялась, а если он приглашал ее на прогулку, соглашалась неохотно, точно делая ему одолжение. И смотрела она на него так странно, будто бы ставя под сомнение его реальность или же ожидая ответа на давно заданный вопрос. Графу не нравился этот взгляд, однажды он даже спросил Кату напрямик, уж не тревожит ли ее что-нибудь, и получил ответ до того уклончивый, что ощутил, как неприятно у него засосало под ложечкой.

Мысли о Кате, как всегда, навели его на мысли о Себастьяне, и он попытался представить себе тот долгожданный миг, когда мальчик абсолютно излечится от своего недуга и сможет поехать учиться в частную гимназию подальше отсюда. Уж тогда-то долг графа будет выплачен до последнего пенни. И долг Оливии.

Увы, все эти фантазии скорее растревожили его, чем привели в радостное расположение духа. Он попытался вернуться к музыкальным упражнениям, но его душа теперь звенела одним мощным диссонирующим аккордом, и, так и не сумев настроить себя на рабочий лад, Колдблад захлопнул крышку.

***

Ката наблюдала из окна за тем, как чемоданы графини укладывали в коляску, и удивлялась их количеству. В момент, когда казалось, что коляска забита доверху и больше ничего уже втиснуть в нее нельзя, лакей возвращался с очередной поклажей и, проворно передвигая чемоданы, сундуки и коробки, освобождал нишу, куда не без усилий заталкивал груз, помогая себе всем корпусом.

Ката смотрела на это непрекращающееся действо безучастно, как люди смотрят на огонь. Судя по темноте неба, вот-вот должна была начаться метель, и лошади могли завязнуть, но эта мысль не вызывала в ее душе волнений насчет безопасности графа и графини: Ката знала: что-что, а гибель на морозе им не грозит.

Она думала о том, куда едут Колдблады, в место под названием Роузвилл, южнее и восточнее. В это время года там должно было быть жарко и Ката пыталась вспомнить, как выглядят деревья под куполами зеленых крон. Наверное, так же, как выглядела бы оранжерея Колдблада, будь она под открытым небом и простирайся на много миль вокруг. Когда-то давно, когда Ката жила в пансионе, она любила гулять в яблоневом саду, особенно в период цветения, когда деревья были покрыты россыпью белых цветов, точно сахарной глазурью, и источали тонкий аромат.

Удивительно, до чего мимолетным оказывалось изобилие природной красоты. Ничто не могло сравниться с постоянством бессмертного Колдфилда, где грубые пейзажи являлись воплощением скульптурной мощи и величия, скалы напоминали дремлющих с начала времен великанов, а снежные ковры были совершенны, точно океан застывшего света. Ничто не могло затмить этот мир. Ничто, кроме поразительного и прекрасного мира из зеркала.

Когда последний чемодан был уложен, граф и графиня подошли к коляске и позволили лакею помочь им устроиться внутри. Ката провожала их взглядом. Граф держал руки сцепленными в замок за спиной, графиня что-то ему говорила, активно жестикулируя. Отсюда казалось, что на ней не было перчаток, но они, вероятнее всего, были розового или телесного цвета. Силуэт Оливии на фоне долговязой фигуры графа удивлял своей хрупкостью.