Ката, оставив на тарелке надкусанный тост с апельсиновым джемом, поспешила за ним.

Колдблад с отстраненным видом пригубил чай:

— Темперамент! Надеюсь, с возрастом он научится его сдерживать.

— Дети все такие, — поддержала Оливия, радуясь, что осталась наедине с графом и может стать ему на шаг ближе, приняв его сторону. Неприятный инцидент не оставил у нее осадка: только укрепил в мысли, что Себастьян — избалованный ребенок, с которым она не желает иметь ничего общего. — Нельзя потакать их капризам. И по-моему, вашей гувернантке не хватает железной руки.

— Я не просил твоей оценки, дорогая, — с холодком в голосе осадил ее Колдблад. — Если ты покончила с трапезой, то я должен отдать тебе одну вещь.

Оливия приосанилась, ожидая подарка («хоть бы сережки!»), но Колдблад вытащил из внутреннего кармана большую связку ключей.

— Как мы и договорились, ты можешь лучше ознакомиться с местом, ставшим твоим новым домом, и выбрать себе другую комнату. Здесь ключи, которые отпирают все двери замка, кроме двух, которые должны оставаться запертыми. Чтобы ты не теряла напрасно свое драгоценное время на их поиски, скажу, что эти двери — вход в подземелье и комната за фамильной галереей в западном крыле. Сейчас ты спросишь меня о причинах, но я не дам тебе возможности проявить бестактность, сокрытую в любопытстве, и расскажу сам. Подземелье нуждается в ремонтных работах, поэтому там может быть опасно. В другой комнате находятся вещи, принадлежащие мне, к которым я не допускаю посторонних.

— Разве жена считается посторонним человеком?

— К которым я не допускаю никого, — устало вздохнул граф. — Такая формулировка тебя устроит? Надеюсь, знакомство с замком подарит тебе удовольствие. Советую начинать с первого этажа: именно здесь находится библиотека, попасть в которую ты так жаждала.

Когда они встали из-за стола и разошлись, Оливия не сразу последовала совету графа. Вместо этого она вернулась в комнату и села за бюро, чтобы написать письма родителям и Хэлли — единственной из сестер, к которой питала скорее дружеские, чем отечески-снисходительные чувства. Закончив, Оливия долго бродила по коридорам замка, заходя во все комнаты подряд, но ее энтузиазм поменять отведенную ей комнату быстро сошел на нет, и чем дольше она исследовала помещения, тем меньше различий между ними находила и тем чаще задумывалась о перепланировке. Аскеза графа нашла свое отражение не только в пище, но и в обстановке, которой он себя окружил: все было дорого, но без излишеств и роскоши, скорее, строго и чопорно, и оттого помещения казались мрачными и неуютными: в них не хотелось задерживаться подольше.

К обеду граф не вышел, прислав со слугой короткую записку, в которой сообщал, что вынужден по срочным делам покинуть имение и вернется вечером. Себастьян пожелал обедать в своей комнате, поэтому ела Оливия в гордом одиночестве, с тоской вспоминая сварливый голос миссис Хаксли и пинающих друг друга по столом близняшек. Она уже начинала тосковать по дому.

После обеда приехала модистка с таким количеством каталогов, что у Оливии загорелись глаза, а сердце учащенно забилось, когда она осознала, что может выбрать все, чего душа пожелает. Охваченная энтузиазмом, она забыла о времени и пропустила ужин: так увлеклась, что заснула прямо в кресле, с каталогом белья на коленях и карандашом, зажатым между пальцев. Разбудили ее звуки музыки, доносившиеся из малой гостиной, которая была здесь же, в ее крыле, этажом ниже.

Проснувшись, Оливия замерла, пытаясь понять, было ли услышанное явью или мелодия ей лишь привиделась. Время было уже позднее, обитатели замка давно спали. Но музыка существовала, хотя и была едва слышной, благодаря конструкции стен и коридоров, поглощавших звуки. Замирая от волнения, Оливия зажгла свечу, взяла подсвечник и босиком, на цыпочках по ледяному полу, стала спускаться вниз по лестнице. Остановившись у порога малой гостиной, она осторожно заглянула внутрь. За роялем спиной к ней сидел Колдблад, освещенный призрачными огоньками двух почти догоревших свечей. И хотя Оливия не видела его пальцев, она представила, как его красивые руки касаются клавиш, и что-то защемило у нее внутри. Она не знала, что было тому виной: сама нереальность происходящего или музыка, в красоте которой было что-то чудовищное.

Оливия не получила светского образования и язык музыки был ей не знаком, зато язык эмоций она понимала. Ведь что есть мелодия, как не голос души? В игре лорда Колдблада было что-то протяжное и неуловимое, какая-то идея, протянувшая через всю вереницу аккордов, как тонкая нить, на которую нанизывались жемчужины. Оливия напряглась, пытаясь зацепить ее, но та дразнила недосягаемой близостью, как стрекоза, трещавшая под рукой и не дававшая себя поймать. Оливия чувствовала, как ее руки покрываются гусиной кожей. Эта музыка сводила ее с ума. Эфемерная, как воспоминание или запах из детства, она проникала в поры ее кожи и оставалась внутри. Это была холодная музыка. Но прекрасная. И она будоражила ее так, как не будоражили книжные слова.

И внезапно Оливии стало страшно, что она оказалась невольной свидетельницей происходящего. Раньше она так жаждала проникнуть в душу Колдблада, чтобы с ученой дотошностью исследовать ее, но сейчас, когда его душа была так неестественно, так страдальчески обнажена, ей стало стыдно, как будто она спряталась за портьерой и подслушала его секреты. Опомнившись, Оливия сделала шаг назад и бесшумно стала подниматься вверх по лестнице. Она вернулась в свою комнату, крепко закрыла дверь и приложилась к ней спиной. А музыка еще продолжала звучать.

========== Глава 4 ==========

Здравствуй, Хэлли!

Как твои дела, птичка? Надеюсь, ты не кинулась в омут головой вслед за мной и не приняла предложение мистера Хамфри? Не советую тебе этого делать: во-первых, он вдовец, во-вторых, жлоб. Я тебе это уже говорила, но ты ведь из тех, кому нужно повторять дважды. Я не обидела тебя своей прямотой? Разрешаю в отместку сострить на тему моего положения (но не переусердствуй, иначе так и не узнаешь секретов Того-Кто-Живет-на-Холме, а я знаю, ты душу готова продать за чужие секреты!).