— Ты его этому научил? — спросил я.

— Да, сэр босс Эджкомб. — Делакруа улыбался и улыбался. — Он прикатывает ее всякий раз. Чертовски умен, правда?

— А катушка? — спросил я. — Как ты догадался добыть для него катушку, Эдди?

— Он шепнул мне на ухо, что хочет ее, — искренне ответил Делакруа. — Точно так же, как прошептал мне свое имя.

Делакруа показывал фокус с катушкой всем надзирателям… кроме Перси. К нему отношение Делакруа не изменилось, пусть Перси и предложил купить коробку из-под сигар и принес для нее вату. В этом Делакруа напоминал некоторых собак: пни их хоть раз ногой, и больше они доверять тебе не будут, как бы хорошо ты к ним ни относился.

Мне кажется, что я до сих пор слышу крики Делакруа: «Эй, парни! Идите сюда, посмотрите, что выделывает Мистер Джинглес!» И парни в синей униформе тянулись к камере: Зверюга, Гарри, Дин, даже Билл Додж. И смотрели как завороженные, потрясенные не меньше моего.

Через три дня после того как Мистер Джинглес начал катать катушку, Гарри Тервиллигер порылся среди барахла, которое мы хранили в изоляторе, нашел цветные мелки и со смущенной улыбкой принес Делакруа.

— Я подумал, что ты можешь раскрасить катушку. И тогда твой приятель будет выглядеть точь-в-точь как цирковая мышь.

— Цирковая мышь! — просиял Делакруа. Я думаю, в этот момент он впервые в жизни познал, что такое счастье. — Так оно и есть! Цирковая мышь! Когда я выйду отсюда, он сделает меня богатым, я же смогу выступать с ним в цирке. Вот увидите, сделает!

Перси Уэтмор, несомненно, тут же напомнил бы Делакруа, что «Холодную гору» он покинет исключительно в катафалке, но Гарри, естественно, такого сказать не мог. Он лишь попросил Делакруа раскрасить катушку как можно ярче и не тянуть с этим, потому что он заберет мелки после обеда.

Делакруа постарался. Одно «колесо» выкрасил в желтый цвет, второе — в зеленый, «ось» стала ярко- красной. И вскоре он уже гордо объявлял на ломаном французском: «Внимание, дамы и господа! Представляю вам удивительную цирковую мышь. Смотрите и изумляйтесь!» После чего бросал катушку. Мистер Джинглес тут же устремлялся за ней и прикатывал ее назад носиком или лапками. За это, думаю, в цирке действительно могли бы и заплатить. Делакруа, его мышонок и мышиная катушка были нашими главными развлечениями к тому моменту, как Джона Коффи вверили нашим заботам. Какое-то время жизнь наша протекала без изменений, а потом вновь обострилась мучившая меня, но на какое-то время затихшая урологическая инфекция, в блок Е прибыл Уильям Уэртон, и разверзся ад.

Даты обычно ускользают из моей памяти. Наверное, я мог бы попросить мою внучку, Дэниэль, покопаться в подшивках газет, но есть ли в этом смысл? Самые важные даты, к примеру: день, когда мы подошли к камере Делакруа и увидели мышонка, сидевшего у него на плече, или тот, когда Уильям Уэртон появился на Зеленой миле и едва не убил Дина Стэнтона, в газетах не значатся. Так что, может, мне и дальше обходиться без дат. В конце концов, не так уж они и важны, если человек может вспомнить все, что видел, и расставить события в хронологической последовательности.

Когда из канцелярии Кертиса Андерсона наконец-то прибыли документы Делакруа, меня еще удивило, что дата встречи маленького француза со Старой Замыкалкой не совпадает с ожидаемой нами. Такого обычно не бывало, хотя в те годы не требовалось особых усилий, чтобы отправить человека на тот свет, и конкретный день значения не имел. Речь, правда, шла всего о двух днях: с двадцать седьмого октября казнь перенесли на двадцать пятое. Опять же за точность дат я не ручаюсь, но если и ошибаюсь, то ненамного. Помнится, я тогда еще подумал, что Два Зуба получит свою коробку из-под сигар пораньше.

А вот Уэртон прибыл к нам позже, чем мы ожидали. Во-первых, судили его несколько дольше, чем полагали обычно надежные источники информации в окружении Андерсона (когда дело касалось Дикого Билли, вообще не приходилось говорить о надежности, нас подвели даже проверенные временем и вроде бы безупречные методы контроля заключенных). А потом, после того как его признали виновным, Уэртона отправили на экспертизу в Центральную больницу Индианолы. По ходу суда он не раз изображал припадки, дважды валился на пол, извивался всем телом и дрыгал ногами. Назначенный судом адвокат Уэртона заявил, что его подзащитный страдает эпилепсией, а потому совершал преступления в периоды помрачения сознания. Присяжные же решили, что Уэртон — симулянт. Судья вроде бы с ними согласился, но после вынесения приговора постановил провести психиатрическую экспертизу. Одному Господу Богу известно, почему. Наверное, из чистого любопытства.

И уж совсем непонятно, почему Уэртон не сбежал из больницы (по иронии судьбы одновременно с ним в той же больнице лежала и Мелинда Мурс, жена начальника тюрьмы). Однако не сбежал. Разумеется, его охраняли, но ведь не так, как в тюрьме. Возможно, Уэртон надеялся, что все спишут на эпилепсию, признав его не несущим ответственности за свои действия.

Не признали. Врачи не нашли у него никаких психических заболеваний, и Крошку Билли Уэртона направили-таки в «Холодную гору». Если мне не изменяет память, Уэртон прибыл через две недели после Джона Коффи и за неделю или десять дней до того, как Делакруа прошел по Зеленой миле.