А вот в том, что я увидел этим утром, не было ничего успокаивающего. Абсолютно ничего.

Элейн иной раз присоединяется ко мне, чтобы посмотреть программу «Для ранних пташек», начинающуюся по КАФ в четыре утра. Она не говорит почему, но я и сам знаю, что у нее жуткие боли, вызванные артритом, а лекарства, которые ей дают, уже не помогают.

В то утро, вплыв в телевизионную комнату в белом махровом халате, Элейн застала меня на просиженной софе. Я наклонился над высохшими палками, в которые превратились мои ноги, и, обхватив руками колени, пытался утихомирить сотрясающую меня дрожь. Все тело пробирал холод, лишь одно место осталось теплым — пах, словно вновь вернулась урологическая инфекция, так докучавшая мне осенью 1932 года — осенью Джона Коффи, Перси Уэтмора и Мистера Джинглеса, дрессированного мышонка.

Опять же осенью Уильяма Уэртона.

— Пол! — воскликнула Элейн и поспешила ко мне, поспешила, насколько позволяли пораженные артритом суставы. — Пол, что с тобой?

— Все будет хорошо. — Едва ли мои слова, сопровождаемые перестуком зубов, звучали убедительно. — Дай мне пару минут, и все придет в норму.

Она села рядом, обняла меня рукой за плечи.

— Я в этом уверена. Но что случилось? Господи, Пол, на тебя больно смотреть. Ты словно увидел призрак.

— Я и увидел, — подумал я, но широко раскрывшиеся глаза Элейн подсказали, что я озвучил свою мысль. — Не совсем призрак. — Я. похлопал ее по руке (осторожно, очень осторожно). — Еще минута, Элейн, и все… Господи!

— Призрак из тех времен, когда ты служил надзирателем в тюрьме? — спросила она. — Из тех времен, о которых ты пишешь на веранде?

Я кивнул.

— Я работал в коридоре смертников…

— Я знаю.

— Только мы называли его Зеленой милей. Из-за линолеума на полу. Осенью тридцать второго года к нам доставили этого парня… сумасшедшего… звали его Уильям Уэртон. Ему же нравилось называть себя Крошка Билли, он даже вытатуировал эти слова на руке. Молодой парень, но опасный. Я до сих пор помню, что написал о нем Кертис Андерсон, тогдашний заместитель начальника тюрьмы: «Отличается дикой необузданностью, чем и гордится… Уэртону девятнадцать лет… Ему на все наплевать». Последнюю фразу он подчеркнул дважды.

Рука, что обнимала мои плечи, теперь поглаживала спину. Я начал отходить. В этот момент я любил Элейн Коннолли всем сердцем и мог бы зацеловать ее, о чем и сказал. Может, и следовало зацеловать. В любом возрасте одиночество и испуг не в радость, но особенно они ужасны в старости. Но думал я о другом — моих незавершенных мемуарах.

— Ты права… я как раз писал о появлении Уэртона в блоке Е, о том, как он, еще не войдя в блок, едва не убил Дина Стэнтона, одного из парней, которые со мной работали.

— Как ему это удалось? — спросила Элейн.

— Причин две: целеустремленность и легкомыслие, — мрачно ответил я. — Целеустремленность со стороны Уэртона и легкомыслие со стороны надзирателей, которые привезли его. Главная ошибка — слишком длинная цепь, соединявшая наручники Уэртона. Когда Дин открывал дверь блока Е, Уэртон находился у него за спиной. Еще два надзирателя стояли по бокам, но Андерсон оказался прав: Дикий Билл плевать хотел на такие мелочи. Он перебросил цепь через голову Дина и начал его душить.

Элейн содрогнулась.

— Я все думал об этом, не мог заснуть, поэтому и спустился сюда. Включил КАФ, решил, что покажут фильм, который меня успокоит, или ты придешь на свидание и порадуешь меня своим присутствием…

Она рассмеялась и поцеловала меня в лоб над самой бровью. Когда это проделывала Джейнис, у меня по всему телу бежали мурашки. Побежали они и сейчас, после поцелуя Элейн. Выходит, с возрастом не все меняется.

— А показывали гангстерский фильм сороковых годов «Поцелуй смерти».

Я почувствовал, что меня вновь начинает прошибать дрожь, но сумел подавить ее.

— С Ричардом Уидмарком. Я думаю, в этом фильме он впервые получил большую роль. Мы с Джейнис его не смотрели, мы обычно не ходили на фильмы про полицейских и гангстеров, но я где-то читал, что Уидмарк блестяще исполнил роль преступника. Могу это подтвердить. Исполнил блестяще. Бледный такой… не идет, а крадется… всегда называет людей «парнями»… говорит о нытиках… о том, как он ненавидит нытиков.

Я вновь задрожал, хотя изо всех сил пытался унять дрожь. Не вышло.

— Светлые волосы, — шептал я. — Длинные светлые волосы. Я смотрел до того момента, когда он спускает старуху в инвалидном кресле с лестницы, потом выключил телевизор.

— Он напомнил тебе об Уэртоне?

— Он и был Уэртоном. Только в жизни.

— Пол… — Она замолчала, посмотрела на потухший экран телевизора, кабельную приставку с горящей цифрой 10, порядковый номер КАФа, и повернулась ко мне.

— Что? — спросил я. — Что, Элейн?

Я подумал, что сейчас услышу от нее: «Ты должен прекратить писать об этом. Должен порвать все, что уже написал, и обо всем забыть».