Я поднял голову и бросил быстрый взгляд на Коффи. Налитые кровью глаза, мокрые черные щеки. Он опять плакал. Мне вспомнились кусающие пальцы Хаммерсмита, и по спине пробежал холодок. А потом я полностью сосредоточился на Уэртоне.

Мы бросили его в изолятор, словно мешок, и посмотрели, как, упакованный в смирительную рубашку, он корчится на полу рядом со стоком, где мы искали мышонка, которому сначала дали имя Пароход Уилли.

— Мне без разницы, если он проглотит язык или что-то еще и сдохнет, — Дин еще хрипел, голос его не успел восстановиться, — но подумайте, сколько будет писанины! От нас же не отстанут.

— Писанина-то ладно, начнется судебное разбирательство, — мрачно добавил Гарри. — Мы можем потерять работу. Придется собирать персики в Миссисипи. Вы знаете, что означает Миссисипи? Индейцы так называют задницу.

— Он не умрет и не проглотит свой язык, — отрезал Зверюга. — Когда мы завтра откроем дверь, он будет в полном порядке. Поверьте мне на слово.

Так оно и вышло. Следующим вечером мы отвели в камеру тихого, спокойного, очистившегося от скверны человека. Он шагал с опущенной головой, ни на кого не набросился, когда с него сняли смирительную рубашку, и тупо слушал мою короткую лекцию насчет того, что за малейший проступок он вновь окажется и в рубашке, и в изоляторе, поэтому он должен задаться вопросом, охота ли ему и дальше лить в штаны и есть кашицу с ложечки.

— Я буду хорошим, босс. Урок пошел мне на пользу, — прошептал Уэртон.

Запирая его камеру, Зверюга посмотрел на меня и подмигнул.

На следующий день Уильям Уэртон, который называл себя Крошкой Билли, но не Диким Биллом Хикоком, купил у старика Два Зуба шоколадный батончик. Уэртону запрещалось что-либо покупать, ему четко и ясно сказали об этом, но дневная смена состояла из временных надзирателей, кажется, я уже упоминал об этом, так что сделка состоялась. Два Зуба, конечно, знал, что нарушает инструкции, но закрыл на это глаза, так как дорожил каждым заработанным центом: другого источника дохода, кроме торговли едой, у него не было.

Вечером, когда Зверюга обходил блок Е, Уэртон стоял у решетки, отделяющей его камеру от коридора. Он дождался, пока Зверюга посмотрит на него, а затем надул щеки и ударил по ним ребрами ладоней. Поток шоколадной слюны окатил Зверюгу. Уэртон, наверное, сжевал весь батончик, как табак, обратив его в жидкую массу и не проглотив ни кусочка.

После этого Дикий Билл повалился на койку, дрыгая ногами, давясь от хохота и тыча пальцем в Зверюгу.

— Что-то вы почернели, босс. Как вам удалось поменять цвет кожи? — Он гоготал, держась за живот. — Господи, как жалко, что это не дерьмо! Ужасно жалко! Если б…

— Сам ты дерьмо, — прорычал Зверюга. — И я надеюсь, что ты обделаешься по уши, потому что тотчас же отправишься в свой любимый туалет.

Вновь Уэртона облачили в смирительную рубашку и препроводили в изолятор. На этот раз на двое суток. Иногда мы слышали, как он буйствует за дверью, иногда он обещал вести себя как полагается, иногда требовал позвать ему доктора, потому что он умирает, но большую часть времени он молчал. Молчал он и когда мы вывели его из изолятора. Уэртон шел по коридору с опущенной головой, тупым взглядом и никак не отреагировал на слова Гарри: «Все зависит только от тебя». Действительно, какое-то время он сидел тихо, а потом вновь доставал нас. Впрочем, он не придумал ничего такого, с чем бы мы не сталкивались раньше (может, за исключением трюка с шоколадным батончиком, даже Зверюга признал его оригинальность). Поражала разве что та настойчивость, с которой Уэртон творил зло. Я опасался, что рано или поздно кто-то утратит бдительность, и тогда жди беды. Ситуация эта могла сохраняться довольно-таки долго, потому что у Уэртона был адвокат, который бомбардировал инстанции петициями, убеждая всех и вся, что не следует убивать такого молодого парня… тем более белого. Жаловаться не имело смысла, потому что работа адвоката Уэртона и состояла в том, чтобы отсрочить, а то и отменить вовсе встречу его клиента с электрическим стулом. Заботясь о его жизни, этот адвокат подвергал серьезному риску наши. Мы же нисколько не сомневались, что никакие адвокаты не спасут Уэртона от Старой Замыкалки.

Пришел день, когда Мелинда Мурс, жена начальника тюрьмы, вернулась из Индианолы. Врачи закончили обследования. Получили отличные рентгеновские снимки опухоли в мозгу. Подтвердили документально слабость в руке и парализующие боли, повторяющиеся теперь чуть ли не каждый день. И умыли руки. Дали ее мужу пригоршню таблеток с морфием и отправили Мелинду домой умирать. У Хола Мурса накопились дни, которые он мог брать по болезни (не много, в те годы с этим было строго), и он взял их, чтобы ухаживать за женой.

Через три дня после возвращения Мелинды мы с Джейнис поехали навестить ее. Я позвонил заранее, и Хол дал добро: у Мелинды выдался хороший день, и она будет рада нас видеть.

— Я терпеть не могу такие визиты, — честно признался я Джейнис, когда мы ехали к маленькому дому Мурсов, который они купили вскоре после свадьбы.

— Не только ты, дорогой. — Она похлопала меня по руке. — Но мы будем держаться стойко, как и она.

— Надеюсь на это.

Мелинду мы нашли в гостиной, залитой лучами яркого октябрьского солнца. Увиденное поразило меня в самое сердце. Казалось, Мелинда потеряла фунтов девяносто. Разумеется, это преувеличение; если б она похудела на девяносто фунтов, от нее бы просто ничего не осталось, но именно так отреагировал мой мозг, когда глаза доложили о том, что увидели. Пожелтевшая, как пергамент, кожа буквально прилипла к костям. Под глазами чернели мешки. И впервые на моей памяти Мелинда сидела в кресле без вышивания или вязания. Просто сидела. Как пассажир на вокзале в ожидании поезда.

— Мелинда, — радостно приветствовала ее моя жена. Я думаю, встреча с Мелиндой потрясла ее не меньше, чем меня, но она блестяще скрыла свои истинные чувства. В этом женщины большие мастера. Джейнис подошла к креслу, в котором сидела жена начальника тюрьмы, опустилась на колено и взяла ее за руку. При этом мой взгляд упал на синий коврик перед камином, и я подумал, что его следует перекрасить в цвет перезревших лаймов, поскольку комната эта — другой вариант Зеленой мили.

— Я принесла тебе цветочный чай, который сделала сама, — щебетала Джейнис. — Действует лучше любого снотворного. Я оставила его на кухне.