Хрущёв, взволнованный, с влажными от прилива чувства глазами, отошёл тоже в сторону от толпы и стал один у окна. Сердце его стучало.

— Ну, если всё сойдёт с рук за самокрутку, то и мы тоже вокруг налоя пойдём! — шепнул он сам себе. И он задумался.

Чрез несколько минут за ним раздался голос княжны:

— Что вы сказали Агаше? За что вы её обижаете?

— Я... я ничего. Ей Богу ничего... — смутился Хрущёв оборачиваясь.

— Как ничего! — строго проговорила Анюта. — Она и к столу идти не может. Она лежит на постели и плачет пуще, чем я поутру. А вы знаете, какая она хохотунья...

— Да я, ей Богу, ни при чём... Ах, Господи! Что ж это?

— Она говорит, вы её обидели. Меня злой лгуньей обозвала. Заливается, плачет. Её уж водой и спиртом в себя приводили...

— Ах ты, Господи! — воскликнул Хрущёв, хватаясь за голову. — Ведь и в самом деле я дурак, глупее глупого. Нашёл время...

— Да что вы ей сделали? Что сказали?

— Что сказал?.. Сказал, что я... Что дубина я из дубин, дурак из дураков. Подите, княжна, скажите, что я прощенья прошу. Ради Создателя прошу простить меня и идти к обеду. Я без неё не сяду, скажите, а голоден, скажите, так, что умереть за час времени могу.

Княжна невольно улыбнулась и пошла к себе на половину. Через полчаса обе девушки вернулись вместе. Хорошенькая Агаша, вся пунцовая, ребячески печальная, с заплаканными глазками, казалась ещё краснее и ещё несчастнее, около бледного и злобно сурового лица княжны.

Все шли уже садиться за стол с шумом, говором и смехом. Каменский решился подойти к невесте, рассчитывая на её сдержанность ради гостей и приличия.

— Ныне самый счастливый день моей жизни, Анна Артамоновна, — произнёс он полушёпотом и торжественно. — Я молю Бога, чтобы он послал и в ваше сердце хоть сотую долю моего к вам чувства.

Княжна презрительно глянула на него чрез плечо и громко отвечала резким, металлически звенящим голосом, несмотря на то, что многие прислушивались, идя мимо них.

— Ныне самый глупый день в вашей жизни! О нём много смеху впереди! Молите лучше Бога — никогда вам такого другого дня не посылать. Зачем людям на потеху быть.

— Я вас даже и не понимаю!

— Разумеется. Но завтра же, вы...

Княжна колебалась, сказать намёк или удержать порыв злобы. Вид проходящего с матерью Бориса вразумил её.

— Поясните. Завтра?

— Завтра утром сам батюшка вам пояснит всё. Либо кто-нибудь вот из гостей...

— Из гостей? Кто же?

— Да первый попавшийся. Не знаю.

— Я ничего, извините, не пойму, — насмешливо уже произнёс Каменский. — Вы опять, кажется, грозитесь только. Уж и мне пожалуй тоже начать вас пугать, ради забавы.

— Не можете. Здесь не огород и я не ворона! — отрезала княжна.

Разумеется, все видели бледное лицо княжны и странное выражение его, но теперь всем было не до неё. Поговорили, посудили, пошутили и бросили.

Да и какое дело им всем, что хозяйка дома, красавица и богачка, выдаётся теперь насильно замуж за старого и уродливого человека, по прихоти отца "загадчика".

Один князь часто искоса взглядывал на дочь с участием.

Среди обеда — самый почётный гость князя, сидевший по правую руку от него, — преосвященный московский, предложил выпить за здоровье помолвленных.

Наступило молчание и архиерей вымолвил:

— За ваше здоровье, почтеннейший мой, любезнейший и глубоко мною чтимый и уважаемый друг; в юности своей мой ученик, а ныне мой покровитель.

Слова эти относились к сенатору Каменскому, который встал и поклонился архиерею.

Все переглядывались.

— Дай вам Бог любовь да совет!

Все поднялись, поздравляя жениха и невесту.

Княжна стала ещё бледнее и глаза её, ярко горя, не отрывались от лица архиерея.

"Так вот где разгадка почти всего! — думала она. — Так батюшка не свою волю творит. Жалеет меня, но сам боится ослушаться! О! с лёгким сердцем уйду я теперь с Борисом."

Княжна поняла теперь всё по-своему.

Архиерей, которого очень уважал князь и даже как бы боялся, был большою силой в Москве, в особенности в царствование Елизаветы Петровны, которая его лично знала и всегда навещала, бывая в Москве. Когда, около года назад, князь заметил и понял, какое чувство возникло между его дочерью и Борисом и потребовал внезапно разлуки их, то архиерей этот, — как потом узнала княжна, — играл видную роль во всём. Она не знала только, до какой степени в этом деле повиновался отец влиянию преосвященного и в какой мере следовал собственному влечению сердца, собственной воле.