— Ты сказал, что я стану как ты, — говорю я ему. — Кем? Что это за стадии? Что со мной происходит?

Он хмурится.

— Значит, поняла, что происходит нечто? Ты это чувствуешь?

Я закрываю глаза, не в силах сейчас выдержать его проницательный взгляд.

Потому что я действительно это чувствую.

Я чувствую, что становлюсь кем-то другим, и не знаю, чем именно, но это что-то связано с самой глубокой частью меня, с тем темным колодцем, который, я знаю, существует, из которого я боюсь пить.

Но в то же время, как я могу не меняться?

Меня похитили.

Меня держат в плену в чужом доме.

Мои родители притворяются, будто ничего не было.

И я что-то чувствую, слышу, вижу, мне снятся вещи, которые не поддаются объяснению.

Ладно, может, он накачивал меня наркотиками в течение нескольких дней.

Должно быть, так оно и есть.

Это должно быть объяснением всему.

Он, видимо, подкладывал это в еду (хотя, когда я ела в последний раз?).

Подливал в воду (когда я в последний раз пила воду?).

— Мы давали тебе еду и воду, — говорит он, наклоняясь ближе, проводя ногтями по моему бедру, по татуировке в виде головы барана, мои ноги до боли сжимаются вместе. — Ты отказывалась. Полагаю, это хорошо. Скоро ты уже никогда не будешь смотреть на еду по-прежнему. Она тебя не насытит, — он впивается ногтями в мою кожу до боли. Смотрит на меня сквозь свои длинные темные ресницы. — Мне нравится эта. Баранья голова. Овен. Сила преодолевать и достигать. Однако глаза у него очень любопытные. Это была идея художника или твоя?

Чем больше он прикасается ко мне, тем сильнее мне кажется, что кожа горит. Мое дыхание сбивается, становится тяжелым.

— Моя.

— Глаз Ра с одной стороны, Глаз Гора с другой9, — он убирает руку, и только тогда мои легкие прочищаются. — Я разбираюсь в татуировках. Однажды я был весь в них. Скандинавские руны. С головы до ног.

Я бросаю взгляд на его предплечья, демонстрируемые закатанными рукавами. Они мускулистые и сильные, такие предплечья, от которых у любой девушки потекли бы слюнки. Но на нем нет никаких следов татуировок. Его кожа бледная, незапятнанная, безупречная.

— С головы до ног? — я задаю вопрос.

Он кивает.

— Да, — задумчиво произносит он, теперь его глаза прикованы к воронам на моей икре. — В то время это было принято.

— И ты их все удалил?

Его глаза поднимаются к моим, мрачно сверкая.

— Не совсем.

Я сглатываю.

— Ты меня отпустишь?

Мгновение он смотрит на меня, не моргая, приподняв одну черную бровь, похожую на вопросительный знак на его красивом лице. Меня бесит, что я все еще нахожу его привлекательным после всего, что он сделал.

Он приподнимается на кровати, из-за его гигантского тела матрас съезжает набок, и кладет холодную ладонь мне на щеку, мои глаза непроизвольно закрываются от этого прикосновения, его рука охватывает всю половину моего лица.

— Я не могу, — шепчет он мне, от его голоса моя кожа трепещет от удовольствия. — Я не знаю, сколько ты стоишь.

Я резко открываю глаза и нахожу его взгляд всего в нескольких дюймах от себя.

— Ты сказал, что дело не в деньгах!

— Верно — говорит он. — Деньги — это не единственная валюта. Ты изучаешь историю. Ты должна это знать.

— Ты продаешь людей. Кому? Другим людям? Рабство?

Он бросает на меня сухой взгляд.

— Поверь мне.

— Поверить? Ты привязал меня к гребаной кровати в каком-то долбанном особняке с привидениями. Ты похитил меня, не знаешь, что со мной делать, но ты наемник, так что…

— И мне нужны гарантии того, что я получу взамен на тебя, когда отдам людям, которые, скорее всего, тебя убьют.

Страх сжимает мое сердце.

— Что? — шепчу я, паника охватывает меня.

— Ох, — говорит он, выглядя слегка удивленным, прижимая руку к груди. — Ты заставляешь меня чувствовать себя так, будто я уже предал тебя, — он наклоняется. — Помнишь, я говорил раньше, что ты недостаточно напугана? Похоже, теперь так оно и есть.

Я смотрю на него, чувствуя, как ярость захлестывает меня, как бензин, подлитый в костер, пламя разгорается вдоль каждой ветки.

— Ты монстр, — практически рычу я.

— Я никогда не доказывал обратное, — огрызается он. Затем наклоняется к прикроватному столику и достает старинное ручное зеркальце, показывая мне мое лицо. — Но видишь ли ты теперь, что делает с тобой гнев и стремление остаться в живых?

Я смотрю на свое лицо.

На полумесяцы в моих глазах.

Не просто полумесяцы, а убывающая луна.