– Трудности не оправдание. Всем трудно. Время такое. А вот то, что вы упустили Василия Мессмера...

– Видимо, Мессмер все-таки к ограблению не причастен, - сказал я.

– "Видимо"... "все-таки"... А теперь что, вся надежда на анархистов?

– Зачем же? - возразил я. - Если показания Глазукова правдивы, а я в этом не сомневаюсь, то мы в ближайшее время установим грабителей.

– "Видимо"?

– Видимо.

– Но, насколько я понимаю, вам для этого нужно сначала задержать Лешу?

– Да.

– А ведь это, "видимо", может не получиться.

– Думаю, что получится. За Пушковым и за Михаилом Арставиным установлено наблюдение. Подбираемся мы и к Махову. Логично предположить, что у кого-то из них он обязательно появится.

– Логично-то логично, - сказал Рычалов, - но сокровища ризницы стоят тридцать миллионов золотых рублей. Это утверждают специалисты. А твою логическую конструкцию еще никто не оценивал. А если и оценят, то все одно тридцати миллионов за нее не дадут.

– Как знать, ценитель может и все сорок отвалить, - попытался я шуткой разрядить атмосферу.

Сухов улыбнулся, но Рычалов и бровью не повел. Он задал еще несколько вопросов, среди которых был и крайне для меня неприятный вопрос об описях, обнаруженных у Мессмера и Кербеля. Я мог только пожать плечами: эти описи были для меня полной загадкой.

– "Батуринский Грааль", "Два трона", "Золотой Марк", "Мономаховы бармы"... - перечислил Рычалов, но на этот раз от комментариев воздержался. Кажется, он считал, а вполне справедливо, что я уже свое получил сполна, и решил отложить разговор о загадочном списке драгоценностей до следующего раза. И на том спасибо.

Он повернулся к Павлу, который вертел в пальцах кожаный портсигар и не принимал участия в разговоре:

– Что, курить хочется? Иди покури в коридоре.

Сухов сконфузился:

– Успеется, товарищ Рычалов.

– А зачем мучиться? Иди покури. Если нужно будет, мы тебя позовем.

По настойчивости, с которой Рычалов выпроваживал Сухова, я понял, что он хочет поговорить со мной наедине. Но что предметом этого разговора станет сегодняшний митинг в Доме анархии, я не предполагал...

– Обязательно побывай на митинге, - сказал Рычалов, как только дверь за Суховым закрылась. - Послушай анархистских витиев.

– Для самообразования?

– В числе прочего и для самообразования. Чего не послушать? Интересно. Я бы и сам зашел, но, к сожалению, нет времени.

Кажется, для этого меня Рычалов и вызывал. Такое внимание к очередному митингу в Доме анархии меня несколько удивило.

К анархистам я привык относиться скептически. В отличие от эсеров, кадетов или меньшевиков они не представлялись мне тогда реальной силой, которой суждено сыграть какую-то роль - положительную или отрицательную - в развитии революции. Анархисты были сравнительно малочисленны. Не говоря уже о наивности политических концепций, их нельзя было даже назвать партией. Как-никак, а партия предполагает организационное единство, дисциплину, общую программу. Ничего подобного у анархистов не было. Их союзы, федерации и группы не имели руководящего центра та никому не подчинялись. Причем организационная неразбериха усугублялась идейной разобщенностью. Анархо-коммунисты во многом не соглашались с анархо-синдикалистами, те в свою очередь критиковали анархистов-индивидуалистов. Анархо-федералисты спорили с анархо-кооператорами, пананархистами, неонигилистами и безвластниками. Да и среди последователей одного и того же политического течения оказывались иной раз люди различных мировоззрений, враги наши и наши друзья, те, кто боролся против Советской власти, и те, кто ее отстаивал. Забегая вперед, скажу, что из среды анархо-коммунистов, например, вышел не только батька Махно, но и легендарный Нестор Каландаришвили. Анархо-коммунистом был участник штурма Зимнего дворца матрос Анатолий Железняков, старший брат которого, тоже анархо-коммунист, ушел к бандитам и был убит в бою с отрядом Красной Армии. Анархо-синдикалист Волин стал идейным вдохновителем махновщины, а бывший лидер анархо-синдикалистов Иваново-Вознесенска Дмитрий Фурманов превратился в политработника Красной Армии, а затем стал писателем. В 1919 году Петр Соболев организовал взрыв Московского комитета партии большевиков, и в том же 1919 году член ВЦИК анархист Александр Ге, возглавивший Кисловодскую ЧК, был зверски замучен деникинскими контрразведчиками...

– Так что именно тебя интересует? - спросил я Рычалова.

– Все, - сказал он. - Отношение к войне, отношение к нам. Последние неделя мы выпустили анархистов из поля зрения. Надо наверстывать упущенное.

– Какие-нибудь новые сведения?

– Нет, но в федерации слишком много горячих голов, и в этих головах может возникнуть идея использовать наши трудности. Для них наступление немцев - вроде подарка... Большевики шатаются - самое подходящее время для "третьей социальной революция".

– Ты уж слишком всерьез воспринимаешь это сборище донкихотов. Им не на кого опереться, - возразил я.

– Почему же не на кого? Учти, что часть рабочих Москвы - выходцы из мелкобуржуазной среды. Прибавь к ним бывших мелких чиновников, гимназистов, студентов, кустарей, люмпенов... Социальная база у анархизма есть. Да и лозунги подходящие: "Долой государство и всяческое насилие над личностью!", "Немедленное распределение по потребностям!", "Фабрики и заводы - рабочим коллективам, которые на них работают!". Что же касается твоего сравнения... Дон-Кихот, Леонид, кроме таза на голове и копья в руке, ничего не имел. А у московских донкихотов - около сотни пулеметов и несколько тысяч винтовок. Да и обосновались они в самом центре города, а не возле ветряных мельниц. В случае заварухи они могут нанести удар и по Московскому Совдепу, и по гостинице "Дрезден", и по комиссариату Московской областной армии...

– Подобная авантюра для них равнозначна самоубийству, - сказал я.

– Сейчас - да, - согласился Рычалов. - Сейчас мы их можем раздавить одним пальцем. Но ты подальше смотри. Кто знает, как сложится ситуация через неделю или две! Теперь мы отправляем на фронт шесть тысяч добровольцев. Это теперь. А если обстановка потребует выделить еще несколько тысяч солдат и красногвардейцев?

Я заговорил о противоречиях в среде анархистов, о расхождениях между группами.