Махов неспешно приподнялся, упираясь ладонями в столешницу. Не разгибаясь, окинул меня взглядом. Его цепкие, темные под кустиками густых бровей глаза нащупали в боковом кармане моего пиджака браунинг. Он ухмыльнулся:

– А револьвер-то к чему, Леонид Борисович?

– Привычка, Никита Африканович.

– Разве что так. Привычка - оно, конечно. А так-то револьверт здесь ни к чему. Не любят здесь револьвертов. Да и не стрельнешь здесь из револьверта - не успеешь: упредят. Здесь народ хоть и конобойный, а все по-тихому любит, без пальбы... Здесь вот так, - он выразительно провел ребром ладони по горлу и, сжав руку в кулак, вскинул ее вверх. - Вон как! Он тихо засмеялся и огладил бороду.

За моей спиной скрипнула половица - я обернулся. Татарин, легонько наклонившись вперед, стоял у задернутой шторы, застыв изваянием. Мускулы напряжены, но недвижны, глаза-щелки, губы - в блаженной улыбке, в уголках рта - пузырьки слюны. В руках у татарина был витой шелковый шнур, который он перебирал пальцами.

Мигнул бородатый разбойничек за столом - хоп! - и захлестнулась удавка. Врезался шнур в горло - не разорвешь, не вырвешься, не снимешь. Все туже и туже затягивается мертвая петля... Без пальбы, без шума - лишь хрип, по-тихому...

Только врешь ты, Никита Африканович, "министр вольного города Хивы". Врешь. Не для того ты меня сюда звал. Не мигнешь ты татарину - это тебе так же ни к чему, как мне сейчас револьвер. Просто веселый ты разбойничек, Никита Африканович.

Кто для веселья водку пьет, а кто удавочкой балуется...

– А это что? Тоже привычка? - кивнул я на татарина.

– Выходит, так. У вас револьверт - у меня Ахмет. - Он ощерил в улыбке крепкие зубы.

– Хват! Ничего не скажешь - хват!

Каждому весельчаку приятно, когда находится человек, способный оценить его шутку. Махов не был исключением. Засмеялся, глядя на нас, и татарин: он тоже был веселым человеком.

– Вот так, вот сяк, вот и эдак, вот и так! - сказал Махов и разлил водку по стопкам. - С приятным человеком и поговорить приятно. Иди, Ахмет, кивнул он татарину. - А товарищей сыскарей, что прихряли с Леонидом Борисовичем, как положено, прийми. Наверх их проводи - и поспокойней им там будет, и почище. А то как бы матросу внизу золотые зубы не вылущили... Пущай за мой счет накормят. Только без самопляса - на службе.

Оказывается, не зря Борин и Хвощиков с почтением относились к этому бородачу: сыскное дело у него было поставлено получше, чем у нас...

Татарин неслышно ушел, задернув за собой штору.

– Телохранитель?

– Шестерка, по-нашему. Да только козырная... Такая шестерка и туза прихлопнет.

– Или придушит.

– Или придушит, - согласился он и вновь ощерил в улыбке зубы. - Одна беда - татарин. Бездушный, значит.

У самого Махова душа, понятно, имелась, и в свободное от дел время он о ней заботился. Поэтому, как я понял из дальнейшего разговора, Никита Африканович не сомневался, что ей уже давно приготовлено место в раю, где она будет распевать хоралы в обществе херувимов и серафимов. Правда, он не считал себя праведником или страстотерпцем. Но к всевышнему относился с должным уважением, хотя и не без фамильярности. В отличие от бога архимандрита Димитрия бог Махова был таким же хитрованцем, как сам Никита Африканович. Поэтому Махов с ним ладил. В сделках с ним бородач за барышом не гнался, но внакладе тоже старался не оставаться. Все шло баш на баш. Согрешил - покаялся, оскоромился - помолился, пренебрег заповедью - внес в церковь вклад.

С Советской властью у него были отношения более сложные.

– Землю мужику, а заводы мастеровому - это по справедливости, - говорил он, стерев ладонью пивную пену с усов и бороды. - А вот то, что забижаете невесту Христову, церковь православную, - это зря: и перед богом и перед людьми грешите.

Кажется, на эту тему он мог говорить долго. Но когда я повернул разговор к вещам, имеющим непосредственное отношение к деятельности уголовно-розыскной милиции, Махов особого недовольства не высказал.

Разговор разговором, а дело делом. Товарищ Семен просил его помочь, и он согласен. Уважая Советскую власть, лично меня и православную церковь (как-никак, а разграблено было имущество "невесты Христовой"), он готов был внести свою лепту в розыск тех, кто пренебрег божескими и рабоче-крестьянскими законами. Никита Африканович не сомневался, что его доброхотство зачтется ему не только всевышним, но и Советской властью. Добрые дела без поощрения не остаются. А нет так нет: лишний грех с души снимет - и то благо... Но уговор: на него, Махова, не ссылаться. На Хиве всякие людишки имеются. Много там у Никиты Африкановича друзей-товарищей, многих он облагодетельствовал, но известно, всем не угодишь - есть и враги. Так что должен я сам понимать...

Ризницу, как я уже, верно, от Дублета да от Пушка знаю, брали не наши такого святотатства Никита бы Африканович не допустил, - а саратовские. Имена, фамилии? За этим дело не станет. Знает Никита Африканович и у какого барыги в Саратове та воровская добыча отлеживается. Тот барыга некогда на Хитровке промышлял, да продуванился, нехристь...

Махов говорил неторопко, не спуская с меня темных, занавешенных густыми бровями глаз. Говорил начистоту - "все одно, что на исповеди!".