Неужто эта записка означает, что дело об ограблении патриаршей ризницы завершено?

Узнав, что курьер приехал в гостиницу на автомобиле комиссара, я попросил подождать меня. Закурив, стал поспешно одеваться. Глядя на меня, потянулся за своими пимами и Артюхин.

– Служба хуже царской, - кряхтя и позевывая, сказал в сердцах Филимон, когда мы все трое опустились в вестибюль гостиницы. - Ни днем, ни ночью покоя.

– Еще выспишься, Филимон Парфентьевич.

– Да я что? Я к тому, что ночь для сна.

Артюхин был, разумеется, прав. Но что поделаешь?

На автомобиле комиссара мы сначала заехали в Самоуправление дороги, потом в Совдеп, а затем отправились в уголовно-розыскную милицию, где нас уже дожидался Павел Сухов.

...Курьерский из Рязани, кажется, первый и последний раз за весь 1918 год, прибыл точно по расписанию. Этим обстоятельством был удивлен не только я, но и дежурный по вокзалу, который телефонировал мне, что поезд уже на станции.

А через полчаса после того, как, закончив с ним разговор, я повесил на рычаг телефонную трубку, во двор уголовно-розыскной милиции уже въезжали два автомобиля: милицейский "пежо" с красногвардейцами и совдеповский "даймлер", в котором сидели Борин и Волжанин (Хвощиков, как выяснилось, остался пока в Саратове). Вслед за автомашинами в ворота влетели сани с ребятами из боевой дружины.

– Паруси, паруси, браток! - крикнул Волжанин шоферу и встал во весь рост, красуясь перед столпившимися сотрудниками розыска.

"Даймлер", сделав полукруг и буксуя колесами по наледи, боком подъехал к крыльцу.

Не открывая дверцы кузова, Волжанин лихо перескочил через борт автомашины.

– Прибыли, товарищ Косачевский!..

– Догадываюсь.

У матроса был живописный и воинственный вид. Из-под расстегнутого романовского полушубка, над кромкой тельника виднелся узор татуировки, шапка сдвинута на затылок, держится на голове каким-то чудом. Над прыгающими куцыми бровями косая челка. Бесчисленные, скрипящие при каждом движении, будто несмазанные колеса телеги, новенькие ремни. По бокам два маузера в деревянных коробках. Глаза сверкают, зубы сверкают...

Волжанин выхватил из автомашины опломбированный кожаный мешок, подкинул вверх, поймал и бросил стоящему у крыльца красногвардейцу:

– Разгружай, братва!

– Не торопитесь, Волжанин, - сдержанно сказал Борин.

Он, цепляясь полами шубы, вылез из "даймлера", как всегда, официально поздоровался со мной и спросил, куда переносить ценности.

– Пока в кабинет Дубовицкого, Петр Петрович, а там видно будет. Дубовицкий и Рычалов скоро подъедут. Имущество-то большое?

– Да как сказать? - Он усмехнулся, и бородка его весело подпрыгнула. Нам бы с вами до конца жизни хватило.

Борин раскрыл свой портфель с монограммой - вещественное свидетельство приязни бывших сослуживцев. Расставив для устойчивости ноги в старомодных кожаных калошах, достал прошитый ниткой пакет. Объяснил:

– Старорежимная формальность. - Постукивая длинным ногтем холеного пальца по конверту, сказал: - Подробная опись изъятого. Упаковано в шести кожаных мешках и трех опломбированных кофрах.

Подошел Павел Сухов:

– С прибытием и успехом, Петр Петрович!

– Благодарствуйте. Но с поздравлениями, извольте заметить, торопитесь. Работы еще всем хватит. Да-с.

Поручив Сухову и Волжанину проследить за разгрузкой, я увел Борина к себе.

Здесь я узнал основные перипетии саратовской одиссеи.

После того как были опознаны рипида и серебряная свеча, Чуркин, человек, по мнению Борина, неглупый и поднаторевший в общении с представителями закона, круто изменил свою тактику. Он понимал, что запирательство стало не только бессмысленным, но и опасным. Оно могло лишь усугубить его положение. "Чистосердечное признание"? Маловато. А вот активная помощь в розыске похищенного - это зачтется. Кроме того, Чуркина, как и Махова, вдохновляла ненависть к конкурентам, которые вырвали у него из глотки сочный кусок. Адреса Константина Прилетаева он не знал. Зато имел некоторое представление о саратовских барыгах, которые могли помочь Прилетаеву реализовать похищенное: самим купить или найти подходящих покупателей. Чуркин назвал двенадцать человек. Троих в Саратове не оказалось, они отсутствовали, а за остальными Борин и начальник Саратовской уголовно-розыскной милиции установили, насколько это было возможно, наблюдение. Взяли под контроль и излюбленные барыгами места: толкучку у пристани, рестораны, рынок, трактиры.

На следующий день вечером в ресторане "Товарищество" на Александровской улице сотрудники Саратовской милиции задержали Павла Болдырева и Валентину Сазонову, которые, по словам Чуркина, давно знали братьев Прилетаевых. Болдырев имел две судимости за скупку заведомо краденого. После нашумевшего в Саратове ограбления музея Радищева у него на чердаке нашли несколько полотен известных русских художников. В картотеке бывшего антропометрического отделения при сыскной полиции о нем имелись подробные сведения. В той же картотеке числилась и сожительница Болдырева - Сазонова.

В ресторане "Товарищество" эти двое предлагали золотые слитки приехавшему в Саратов по каким-то делам самарскому купцу Горлову. Купить слитки Горлов не успел...

При личном обыске у Сазоновой нашли шесть слитков, а на квартире ее сожителя - еще восемь. После непродолжительного запирательства они признали - вначале Сазонова, а затем и Болдырев, - что золото им дал для продажи Матрос, то есть Константин Прилетаев. За посредничество он пообещал двадцать пять процентов выручки. Откуда у него золото, Матрос не сказал, а они не спрашивали. Где и у кого живет Матрос - этого они не знали.