Роза и сама все это знала. Британские мужчины, ущемленные низким социальным статусом, предпочитали срывать злобу на самых близких, и этими близкими чаще всего оказывались жены.

— Еще бывает, лени оскорбляет своим нарядом общественную нравственность. — Шумахер загибал пальцы, пересчитывая возможные нарушения. И тому подобное. Все это в порядке вещей. Но сейчас необычное время…

Он вздохнул и посмотрел на барную стойку, за которой грета перекладывала пирамиду булочек в тщетной надежде, что благодаря геометрическому волшебству они снова станут свежими. Поймав взгляд Розы, она бросила свое безнадежное занятие и скрылась.

— Я, конечно, многого не могу вам рассказать, но в качестве компенсации за чрезмерную прыть моих сотрудников постараюсь кое-что объяснить. Вчера мы задержали женщину за умышленную порчу государственной собственности. Точнее, за настенные надписи. Последнее время они появляются тут и там.

— И вы думаете, что за этим стоят фриды?

— Почти наверняка. Когда это случилось в первый раз, мы решили, что студенты хулиганят, но потом стали поступать сигналы из всех крупных городов. Эти надписи, как вы понимаете, берутся из вырожденческих книг. Послушайте, я совершенно ничего не понимаю в литературе — кроме надписей на коробках с кукурузными хлопьями, ничего не читаю, а когда прихожу домой с работы, засыпаю, как только ложусь в постель, так что, если чтение завтра объявят противозаконным, я не расстроюсь, — но, как вы знаете, есть вполне четкие законы, регулирующие обсуждение литературы.

— Только разрешенные книги и группами не более трех человек, за исключением особых мест.

— Именно. Школы —. раз. Группы юношеских союзов для девочек и мальчиков — два. Обо всем остальном докладывают нам.

Роза вспомнила слова Кейт: «Мы говорим о книгах. Только группами по трое».

— Нам давно известно, что вдовы регулярно собираются, чтобы поговорить о прочитанном. Большими группами, и, скорее всего, обсуждают главным образом книги, которые ферботен. Мое дело следить за порядком, поэтому меня мало волнует, каким образом эти древние фриды нагоняют друг на друга смертную тоску, однако, когда речь идет о порче государственных зданий, это уже другое дело.

— Почему вы уверены, что это имеет какое-то отношение к фридам?

Шумахер прищурил глаза.

— Вы сомневаетесь в профессионализме моих сотрудников, мисс Рэнсом? — Он рассмеялся. Низкий, булькающий смех курильщика. — Это шутка. Не вы первая. Но, поверьте мне, мы знаем, что это они, хотя нам пока не удалось ни одну поймать с поличным. Вот когда поймаем, то заберем их всех и передадим в руки правосудия.

— Но у вас же нет доказательств.

— К сожалению, нет.

— А зачем им это нужно?

— Мы предполагаем, что их активность связана с приездом Вождя. Они знают, что везде, где он появится, соберутся толпы, и им хочется, чтобы все увидели их невнятные лозунги, не знаю уж зачем. Они, видимо, даже не догадываются, насколько это бессмысленно. Никто не хочет их слушать. Одни не понимают, остальным наплевать.

А что случилось с фридой, которую вы вчера арестовали?

— Скажем так, она отказалась нам помочь.

— Она вам что-нибудь рассказала?

— Ничего определенного. Но она хитрая. Как выясняется, ее всего несколько дней назад выпустили из тюрьмы, где она отбывала срок за антиправительственную агитацию. Фрида по имени Эделин Адамс. Кстати, — добавил Шумахер, — у меня с собой ее показания. Хотите посмотреть?

— Конечно.

Он открыл потертый кожаный портфель и достал оттуда лист бумаги.

«Мое имя Эделин Адамс. Мне шестьдесят пять лет. Я изучала литературу в Лондонском университете, потом работала учительницей. В 1937 году я ушла с работы и поехала в Испанию, где принимала участие в гражданской войне. Это есть в моем личном деле и хорошо известно властям. Я быстро разочаровалась в войне и в том же году вернулась в Англию, преподавала в старших классах школы для девочек на южном побережье. В Союзе меня, как и всех учителей, попросили составить список учащихся с характеристиками и указанием политических взглядов. Мне сказали, что взамен я получу определенные привилегии. Я ответила, что “разделяй и властвуй” — основной принцип тоталитарного общества, и поэтому я отказываюсь предоставить требуемые сведения. Вскоре после этого меня переселили, и с тех пор я живу в районе для класса VI.

В январе этого года меня арестовали в моем доме по беспочвенному обвинению в антиправительственной агитации. Я содержалась в Управлении безопасности Союза, где меня допрашивали и пытали, как вы можете видеть. (Подозреваемая показывает свои руки. Ногти на правой руке отсутствуют.)

Несмотря на эти стимулирующие меры, никаких обвинений мне не предъявили.

Могу добавить только одно. Вы спрашиваете, под чье влияние я подпала. Если у меня и есть модель для подражания, то это Афра Бен, и, уверяю вас, арестовать ее вам не удастся».

Роза молча просмотрела показания и вернула их Шумахеру.

— И как вы с ней поступили?

— Мы ее отпустили. Но тем не менее выяснили ее адрес и решили провести там обыск, чтобы найти какие-нибудь улики против нее. Остальное вы уже знаете.

— Зачем вы все это мне рассказываете?

— Как другу Мартина… — Он ухмыльнулся. — Кроме того, разве можно упустить случай побеседовать с красивой женщиной?

Роза вдруг почувствовала, как Бруно Шумахер одинок. И этим ей близок. Она представила бесконечную череду вечеров, наспех приготовленные ужины, пьянство, одинокую настороженность… и ощутила внутри знакомую боль.