Роза закрыла глаза. Она чувствовала, что ее прежняя жизнь разорвана в клочья, как обрывок газеты, катящийся по полу вагона. Началось новое существование. Прыжок во тьму, в полную неизвестность.

Краснокирпичное викторианское здание детского сада № 237 еще десять лет назад окружала фигурная железная решетка, за которой поколения детей играли в нетбол [31] , классики и пятнашки на асфальтированном дворе. Теперь, как и весь остальной качественный металл, ограду перевезли на континент, оставив лишь кирпичные опоры ворот, возле которых каждый день послушно собиралась кучка клар. Но в остальном всё в детском саду оставалось прежним: те же классные доски и рисунки на стенах, та же цепочка крючков с висящими на них халатами для занятий творчеством и выстроившиеся в ряд детские сандалии, та же смесь запахов мела и кухни в воздухе. Словно ничего не изменилось, хотя изменилось абсолютно все.

Прозвенел звонок, дети выскочили из здания и стали виться вокруг своих матерей, как яркие жуки вокруг медленного стада коров. Клар действительно называли милъхмедхен, молочницами, или, грубее, — кухфрауэн, женщинами-коровами, из-за обязанности регулярно сцеживать избыток грудного молока в бутылки для отправки больным детям на континент. Не выполнявшим квоты урезали пайки, отчего молока у них становилось еще меньше, поэтому единственное, что им оставалось, — родить еще одного ребенка.

При виде Розы лицо Ханны расплылось в улыбке, обнаружив новые просветы между зубами.

— Тетя Роза! Что ты здесь делаешь?

— Мама попросила меня тебя забрать!

— Угостишь вкусненьким?

— Да.

Незадолго до этого, вернувшись домой, Роза первым делом сорвала с себя одежду и, склонившись над раковиной, стала яростно тереть кожу кусочком серого мыла, пытаясь навсегда избавиться от следов своего пребывания в УБС. Переодевшись в свежие юбку и блузку и накинув макинтош, она позвонила Селии и предложила забрать Ханну из детского сада.

— А почему ты не на работе? — поинтересовалась сестра.

— Подготовка к коронации.

— Везет же тебе! Ну что ж, это очень даже кстати, я наконец-то смогу заставить нашу грешу почистить столовое серебро. Ужасная лентяйка, а мне столько всего нужно успеть сделать до воскресенья, просто ужас, да еще подруги приходят сегодня на чай. Ты же знаешь Джуди и Летти, правда?

Роза их знала и предпочла бы никогда больше с ними не встречаться. Ей просто панически хотелось немедленно увидеть Ханну. Коснуться тонкой, как у гусенка, детской шеи, нежного, почти невидимого пушка на щеке. Раствориться в детской невинности, взять доверчивую ручку и снова почувствовать себя нормальным человеком. А еще почитать племяннице их тайные рассказы и укрыться от внешнего мира в детском королевстве.

Ханна вприпрыжку бежала с ней рядом, ведя рукой по стене и тыкая пальцами в дырки и выбоины.

— Почему она вся в дырках?

Стена пестрела шрамами, оставшимися от пуль и шрапнели.

— Просто старая.

— Старое — плохо, — задумчиво откликнулась Ханна.

Одна из фраз, заучиваемых детьми в школе. «Старое — плохо».

Ближе к концу улицы стена была разбита сильнее, в одном месте штукатурка полностью отвалилась, изрешеченная яростным шквалом сосредоточенного огня. Стену никто не собирался ремонтировать — какой смысл? — и оголенный растрескавшийся красный кирпич зиял, как незатянувшаяся старая рана. Роза глядела на россыпь выбоин как на иероглифы древнеегипетской гробницы, гадая, о какой трагедии они повествуют. Впереди у самой стены пламенело желтое пятно: дорожка тюльпанов на тротуаре — и сердце сжалось в груди.

Ow.

Но спешащие по своим делам горожане уже успели пройтись по цветам, втаптывая их в уличную грязь, и не пройдет и часа, как эта яркая красота исчезнет.

Джуди Ледбеттер и Летти Ходжес, как и все подруги Селии — утомительно разговорчивые гели, — мало чем интересовались, кроме своих мужей и детей. Внешне обе сильно уступали Селии, чем, возможно, ей и нравились. Джуди преждевременно оплыла, щеки и подбородок неумолимо стекали на ее черепашью шею, Летти же двигалась в противоположном направлении, становясь все острее и тоньше, как старый кухонный нож. Раньше, при старом режиме, они стали бы ревностными поборницами Женского института и ежемесячно посещали бы собрания в пронизанной сквозняками церкви, обсуждая вечные вопросы: заготовки на зиму и воспитание детей. Самым ярким событием года служил бы ежегодный прием на летней выставке Королевской академии с благотворительным базаром, а границы цивилизованного мира ограничивались бы теннисным клубом, благотворительными распродажами, школой и конторой мужа.

Теперь, когда Женский институт запретили как преступную организацию и заменили принудительным вступлением в Лигу женщин и Службой по делам материнства, единственным способом без помех обменяться последними слухами стало хождение друг к другу в гости.

При появлении Розы женщины пронзили ее любопытными взглядами.

— Давно тебя не видели, Роза, ты вся в работе, — заметила Летти, обладательница маленьких черных глазок и напоминающего вороний клюв носа.

— Напряженное время. Ненормированный рабочий день.

— Ты придешь на нашу соседскую вечеринку?

— Я вся в нетерпении.

— У тебя усталый вид, — подала голос Джуди, укоризненно хмурясь. — Что нового?

С чего начать? Что накануне вечером она отказалась от предложения руки и сердца? Или что после этого всю ночь просидела скорчившись в тесной подвальной камере УБС, а утром трепетала перед Эрнстом Кальтенбруннером с его хлыстом? Или что сейчас, изнемогая от усталости и страха, пытается понять, в чем, собственно, смысл ее существования?