— Он тебя недооценил.

— Мартин… то есть помощник комиссара Кройц… Он так в меня верил. Спросил, люблю ли я читать, а я, конечно, ответила, что ничего не читала с самого детства.

Лицо Оливера затвердело.

— Наверное, он считает тебя глухой и слепой, если ему кажется, что классика не может на тебя повлиять.

— Не знаю. — Она вертела в руках бокал, водя пальцем по краю. — Такое ощущение, что я уже ничего не понимаю. Ты считаешь, что писать… предосудительно? Я знаю, что партия этого не одобряет.

Оливер допил джин, быстро оглянулся и нахмурился.

— Партия ненавидит писательство по той же причине, по которой ненавидит чтение. По их мнению, это предполагает, что человек остается один на один со свободным полетом мысли. И это их пугает.

— Я не совсем понимаю, зачем мне это нужно.

— А зачем вообще люди пишут? Затем, что впереди у нас темнота. Когда мы пишем, мы пытаемся запечатлеть тот краткий клочок жизни, который заполучили. Словно зажигаем звезду во тьме прошлого. — Его глаза пристально смотрели на нее, как если бы они двое тоже были звездами среди бесконечного мрака. — Честно говоря, здорово, что ты пишешь. За последние тринадцать лет ничего заслуживающего прочтения не опубликовали.

— Мое тоже не опубликуют. Это просто короткие рассказы. Никто их никогда не увидит.

— Надеюсь, ты дашь мне почитать. — Оливер наклонился через стол и взял ее руку в свои.

Прикосновение электрическим разрядом пробежало по телу Розы. Раньше они никогда не касались друг друга, и теперь Роза заметила, какая у него крупная сильная ладонь с длинными пальцами, удивительно теплая. Прежде он всегда казался ей совершенно холодным.

— Мартин говорит, что, когда разовьется телевидение, следующие поколения уже не будут ничего читать.

— Вероятно, следует допустить, что иногда, пусть только иногда, герр Мартин Кройц может ошибаться.

Наклонив голову, чтобы скрыть улыбку, она спросила:

— А ты? Мне кажется, я совсем ничего о тебе не знаю.

— Моя мать умерла. А отец живет в Нью-Йорке. Эти слова ее поразили.

— Значит, у тебя двойное гражданство? Ты наполовину американец?

— Да.

— Тогда ты можешь путешествовать. Можешь уехать отсюда, поехать куда угодно!

— Наверное, могу.

— Но ты никуда не ездишь.

— Если я уеду, то обратно уже не вернусь.

— И почему это так важно? — 4 Но она уже сама догадалась, каков будет ответ. Он читался во взгляде обращенных на нее зеленых с блестками пламени глаз и звучал в глубине ее души.

— А ты как думаешь?

Он снова взял ее за руку, сцепив их пальцы, и Роза ощутила, как забурлила внутри нее кровь. Девушку охватило чувство, которое она раньше гнала от себя. Будто вспыхнула искра, которую она всегда старалась гасить.

Роза опустила глаза.

— Я кое о чем не говорила, но тебе нужно знать. — Она перешла на едва слышный шепот: — Меня вчера допрашивали. В УБ С. Продержали всю ночь, а потом отпустили, ничего не предъявив.

Их оживление мгновенно улетучилось.

— А помощник комиссара об этом знает? — глухо спросил Оливер.

— Я… я не уверена. Ему очень некогда. Он занимается организацией большой конференции в Блен-хейме, которая состоится на следующий день после коронации. Но прямо перед тем, как меня арестовали, Мартин сообщил, что его переводят в Париж.

— Тебе сказали, за что тебя забрали?

— Нет. Но допрашивал меня Эрнст Кальтенбрун-нер.

У Оливера округлились глаза, но он промолчал.

— Такое впечатление, что они думали, что я что-то знаю. Но ведь я ничего не знаю! Полная бессмыслица.

— Возможно, ты действительно что-то знаешь. Просто не понимаешь, что именно.

Атмосфера за столиком изменилась. Он крепче сжал ее руку и взволнованно прошептал:

— Здесь не место для таких разговоров. Но нам необходимо поговорить. Нужно кое-что тебе объяснить. Пойдем.

В темноте они шли на юг, к реке. В черных водах Темзы, как в зеркале, отражалось сверкающее ожерелье огней на противоположном берегу. Вокруг тихо шептала весенняя ночь. Плавучие дома слегка постукивали друг о друга, поднимаемые приливом. Ниже по реке едва слышно прогудел буксир.

Пройдя через мост, они миновали зеленый павильон такси, где в ожидании пассажиров пили чай водители. Из радиоприемника сочился жестяной хохот. Чуть дальше начинался квартал элегантных особняков из красного кирпича с видом на Батгерси-парк, типичный элитный квартал для холостяков.