– Алабеллу никто не видел, а если и видел, не спешит рассказать об этом. Некоторые считают, что Алабелла один и в то же время его два.

– Как так два?
– не понял Павел.

– Его и называют тогда - Алла и Белла. Он сам задает себе вопросы и сам на них отвечает. Он знает все, что происходит во Вселенной и тяготится своим знанием, потому что абсолютное знание равно смерти. Ты бы хотел знать ВСЕ?

– Н-не знаю, - растерянно пробормотал Павел.

– Тогда еще раз крепко подумай, прежде чем идти к пещере.

– Крепко подумай, - еле слышно шептал Павел, продираясь напрямик по склону через колючие заросли ежевики.
– У вас-то для того, чтобы думать, в распоряжении почти вечность, а я, может, больше и не попаду сюда никогда.

Тропинка давно кончилась, или, скорее всего, Павел опять ее потерял, блуждая по нетронутому лесу. Туман рассеялся, и прогретый воздух пах хвоей, успокаивающе пересвистывались птицы, а где-то далеко-далеко слышался прерывистый рев мотора, как будто грузовик забирался в гору, и этот очень земной звук успокаивал Павла, как колыбельная ребенка.

Впервые за последние три дня вспомнилась военная база у истока Кии, бесполезные посты часовых, глохнущие броневые машины и нелетающие вертолеты. Большей глупости, чем военные действия в этих обстоятельствах, представить трудно.

"Это надо же придумать - ладить гарпунную пушку на прогулочном судне, - Павел укоризненно помотал головой.
– Что за мания, если появится что-то неизвестное, непременно действовать с позиции силы? Или правительство все-таки знает кое-что или о чем-то догадывается и потому так боится?"

В воздухе послышался тонкий вибрирующий звук.

Увлеченный поиском правильной дороги и своими размышлениями, Павел не обратил вначале на этот прерывистый свист никакого внимания, но потом насторожился и поудобнее перехватил арбалет.

Казалось, звук шел отовсюду, и в какое-то мгновение Павел даже подумал, что это галлюцинация и звенит у него в ушах, но тут же раздался отрывистый хлопок, как будто порывом ветра внезапно наполнило парус. Мелкий сланцевый щебень стал осыпаться со склона, и Павел неуклюже замахал руками, стараясь сохранить равновесие.

"Неужели землетрясение?" - подумал он первое, что пришло на ум, с удивлением заметив, как задрожал воздух между соснами, словно горячие испарения поднимались там, искажая перспективу.

Его лицо и руки, не защищенные одеждой, почувствовали сухой нестерпимый жар, и он, вскрикнув, выронил арбалет, а потом упал и сам, не в силах противостоять напору горячего воздуха, который скатывался с горы и ощутимо толкал его вниз.

"Никакое это не землетрясение!
– Павел попытался закрыть лицо рукавом.
– И не дакини. Это что-то другое!".

Он еще продолжал лежать скорчившись, подтянув колени к подбородку, когда ощутил, что жар ослабевает, спадает давящая тяжесть.

Вновь стали различимы крики птиц и шум ветра.

Павел встал, покачиваясь, попытался опереться о ствол сосны и с криком отдернул руку. Обуглившаяся до черноты кора дымилась, и раскаленная смола влипла в ладонь, как печать в сургуч.

Отыскивая взглядом арбалет, Павел увидел склон горы, по которому словно прошелся гигантский каток, оставив после себя дымящуюся просеку.

Свернулась тонким серпантином трава, кое-где на концах ветвей еще горела рождественскими свечками хвоя, а у самых его ног корчился, пытаясь опереться на обугленные лапки, большой черный жук.

– Дунуло, как из ада, - Павел провел рукой по лицу и почувствовал, как стираются в пыль сгоревшие брови и ресницы. Кожа на щеках вздулась, прикосновение к ней вызывало сильную боль.

Свой арбалет Павел отыскал метрах в двадцати выше по склону.

Оружие совсем не пострадало и на удивление осталось холодным даже среди превратившейся в пепел травы.

Шипя от боли, Павел обработал лицо и руки марлей, смоченной в спирте, оглядел свой хэбэшный геологический костюм и обнаружил всего три прожженные дырки на локтях и колене. Потери оказались не самыми страшными: руки-ноги на месте, арбалет исправен. Настораживало одно - непонятность происходящего, но и к этому Павел уже немного привык, поэтому не стал дальше ломать голову над неразрешимыми вопросами и вновь осторожно пошел вперед к плавной седловине, обозначавшей перевал.

Уклоняясь от гибких ветвей, - каждое прикосновение теперь к обожженной и натянувшейся коже стало болезненным, - Павел вспомнил, как ему на работе постоянно пеняли за его настырность. Там, где другой повоевав безрезультатно, в конце концов отступал, смирившись с неизбежным, Павел не успокаивался, и в результате нарывался-таки на неприятность. Так и теперь, получив уже достаточно щелчков по носу, и весьма болезненных, он продолжал делать то, что решил раньше, хотя самым благоразумным было все-таки повернуть назад.