Шрифт:
Наступили дионисии, и с самого раннего утра все предавались удовольствиям. В праздничных одеждах, увенчанные венками, расхаживали по городу граждане и приезжие гости: алтари и статуи Гермеса были разукрашены венками, и всюду расставленные огромные сосуды с вином приглашали всех желавших пить. Всюду слышались шутки и смех, всюду расхаживали группы весёлых людей или же буйные шайки дерзких шалопаев, которые в шутку подражали пышному праздничному шествию.
Но самая пёстрая толпа собралась у театра. С самого раннего утра театр был полон зрителей, которые внимательно следили за серьёзной игрой трагиков для того, чтобы потом с тем большим удовольствием посмеяться над шутками комедий. Время от времени раздавались аплодисменты и громкие одобрения собравшейся толпы, а иногда среди них слышны были и резкие свистки, направленные то против каких-нибудь не понравившихся публике слов автора, то против неудачной игры актёра, то, наконец, может быть, против личности кого-нибудь из зрителей. И вне театра давались самые разнообразные представления менее требовательным любителям зрелищ. Здесь был устроен театр марионеток, и содержатель его, ловко дёргая нитки, приводил в движение маленькие фигуры, которые, делая самые уморительные жесты, бесконечно забавляли стоявших кругом детей и их нянек. Тут один фессалиец показывал ловкость двух девушек, которые проворно и отважно прыгали через поставленные остриём кверху мечи и ножи или же, сидя на быстро вертящемся гончарном круге, проворно читали и писали, между тем как он сам, время от времени выдувал из широко раскрытого рта на испуганных зрителей целые потоки искр или глотал, по-видимому с усилием, кинжалы и мечи. Там расположился фокусник; ради предосторожности он поставил вокруг перила, которые не позволяли зрителям подходить слишком близко к столу, на котором расставлены были его аппараты. Простые земледельцы и рыбаки смотрели с удивлением, как под таинственными чашами то появлялись камешки под каждой, поодиночке, то собирались все вместе под одной, то исчезали вовсе и снова появлялись уже во рту фокусника. Но более всего были поражены зрители, когда фокусник, заставив камешки вновь исчезнуть, вынул их затем из носа и ушей одного из зрителей. Многие в раздумье почёсывали голову, а один простодушный поселянин сказал своему соседу:
— Только бы этот человек не вздумал прийти ко мне во двор, ибо тогда прощай всё моё состояние.
Много смеха было у подмостков, где какой-то человек показывал учёных обезьян. Разряженные в пёстрые платья и в масках танцевали они различные танцы. Розга хозяина долгое время поддерживали между ними совершенный порядок; его слуга начал уже собирать деньги с зрителей, как вдруг кто-то из народа бросил в танцоров орехи. Мгновенно забыв свои роли и все приличия, с жадностью бросились они на добычу и под громкий смех толпы, царапаясь и кусаясь, стали драться за неё. Происшедшая вокруг суматоха была желанным случаем для воров, бродивших здесь во множестве в надежде поживиться в толпе или у столов торговцев, продававших всевозможные товары, платья и наряды, настоящие и поддельные украшения, и, когда пришлось расплачиваться, многие из зрителей не находили своих кошельков. Но ведь это были дионисии, и подобные приключения не могли быть помехою веселью.
В то время как всё вокруг веселилось и радовалось, Клеобула сидела одна в своей комнате и плакала.
Думая только о своём будущем, о своём, тайно в сердце скрываемом, желании, она не хотела выходить из дому, не хотела принять участия в удовольствиях, которые обычай дозволял и женщинам.
Из окна верхнего этажа смотрела она некоторое время на всеобщее веселье; но праздничная толпа ничуть не интересовала её; она хотела видеть только одного его. Но, увидав, горестно убедилась, что он нисколько не думает о ней. Серьёзно, почти сердито прошёл он мимо, ни разу не взглянув на дом.
— Он не любит, он забыл меня, — сказала она и со слезами на глазах отошла от окошка, — предсказания обманули меня.
Она грустно сидела в своей комнате, облокотись на ручку кресла и склонив прелестную голову на белоснежную руку. На коленях перед нею стояла Хлорис, её любимая рабыня и наперсница, а возле пожилая Манто, которая заботливо и с беспокойством спрашивала госпожу о причине её слёз.
— Уж не больна ли ты? — говорила она. — Уж не сглазил ли кто тебя? Если так, то позволь нам призвать старую фессалийку, которая умеет уничтожать всякое колдовство.
Но Хлорис лучше, чем Манто, понимала, что происходило в сердце госпожи её. Она не могла не заметить, что молодой человек у ручья понравился Клеобуле и что со смерти Поликла эта тайно питаемая любовь превратилась в решительную страсть. Зачем же иначе стала бы Клеобула так часто щёлкать листьями теляфилона [125] и своими нежными пальчиками подбрасывать к потолку гладкие зёрна яблока; к чему так тщательно берегла она сандалии, не имевшие ровно никакой цены? Что за причина, что она разбивала в рассеянности так много чаш и кружек?
125
Как у нас гадают иногда в шутку, общипывая лепестки ромашки, так и в Греции прибегали зачастую к подобного рода гаданиям, особенно распространённым способом подобного рода гадания был, кажется, следующий: лист растения или, лепесток цветка клали на кольцо, образующееся от соединения указательного и большого пальцев, затем по положенному листу ударяли другой рукой; от давления воздуха лист должен был лопнуть с треском. Для этой цели брали преимущественно широкий лепесток мака, который вследствие этого и называется анемона.
— Нет, — отвечала она за Клеобулу на вопрос Манто, — ведь наша госпожа носит кольцо с эфесской надписью [126] , которое предохраняет от сглаза. Это просто маленькое недомогание; пойди приготовь питьё, которое врач советовал употреблять в подобных случаях.
Когда Манто удалилась, Хлорис дружески обняла колена своей госпожи и, смотря ей прямо в глаза, сказала плутовски грустным тоном:
— Это гадкое купанье!
— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Клеобула, поднимая голову.
126
Носить амулеты, чтобы предохранить себя от всяких чар или несчастья вообще, было вещью весьма обыкновенной. Особенно употребительны были кольца с различными таинственными знаками.
— Я говорю о путешествии в Эдепсос. Оно причиною всему. Нам надо бы отправиться в Аргиру, чтобы выкупаться там в водах Селемноса [127] , чудесную силу которых так восхваляла намедни та женщина из Патры.
— Какой ты вздор болтаешь, дурочка, — сказала госпожа, покраснев.
— Разве не правда? — спросила, ласкаясь к ней рабыня. — Но может быть, нам удастся найти помощь где-нибудь и поближе. Как это говорит пословица: «Кто поранил, тот и вылечит». Не так ли?
127
Говорили, что Селемнос, маленькая речка в Ахаии, излечивала от любви.
Клеобула отвернулась и заплакала.
— Я давно знала это, но скажи мне, о чём же ты плачешь? Софил предоставил тебе право выйти замуж, за кого ты захочешь; а чувства Харикла ни для кого не тайна, кто только был на похоронах.
— Нет, он забыл меня совсем, — с горестью сказала Клеобула, — он не любит меня.
— Этого не может быть, — возразила Хлорис. — Послушай, не позвать ли нам в таком случае Фессалийку? Она, говорят, уже не раз возвращала сердца неверных мужчин их возлюбленным, выливая с разными заклинаниями изображения их из воску или другими какими-либо тайными чарами.