Шрифт:
Племянник подумал с минуту.
— Раздел не совсем-то справедлив, — сказал он затем, — ты берёшь лишь одно наследство, мне же даёшь в придачу вдову.
— Глупец, — возразил Сосил, — ведь Клеобула красавица; её взял бы иной и совсем без приданого; к тому же ведь помимо меня ты ничего не можешь получить.
Поспорив немного, они порешили наконец на том, что те пять талантов, которые приходились бы дяде сверх того, пойдут также в раздел.
— Теперь дай сюда завещание, — сказал старик. — Вот этой губкой я осторожно сотру обе буквы; на таком превосходном листе [116] сделать это легко. Смотри, они уже еле видны. Эти чернила, — продолжал он, вынимая банку и палочку для писания, — совершенно такие же, как и те, которыми написано завещание. Вот всё и сделано. Кто скажет, что здесь было написано что-нибудь другое?
116
В Греции писали на материале, приготовлявшемся из египетского папируса. Употребление кож как материала для письма также встречается. Ионийцы, по словам Геродота, уже с давних времён употребляли для писания козьи и овечьи шкуры. Но лучшей отделки этих кож достигли лишь во II-м веке до Р. X. Изобретение это было сделано в Пергаме, почему этим способом приготовленные кожи и стали называться пергаментом. На папирусных листах писали только с одной стороны, на пергаментных — с обеих. Их навёртывали затем с обоих концов на палочки и сохраняли в цилиндрических футлярах. Чернила для писания приготовлялись из чёрной краски и сохранялись в металлической чернильнице с крышкою. К чернильнице приделывалось кольцо, посредством которого можно было прикреплять её к поясу. Двойные чернильницы служили, вероятно, для сохранения чёрных и красных чернил, которые были также в употреблении. Для писания служил тростник, который с одного конца чинили, причём делали на нём расклёп, точно так же как на наших перьях. Писали, лёжа на клине и положив лист на согнутую ногу или же сидя на низеньком стуле и положив лист на колени. Кроме папируса и пергамента для письма употреблялись ещё дощечки, натёртые воском, на которых писали с помощью палочки, которая делалась из металла или из слоновой кости и была с одного конца заострена. Плоским концом стирали написанное и сглаживали воск. Несколько подобных дощечек скреплялись иногда вместе в виде книжки. Эти дощечки употреблялись преимущественно в школах, в общежитии же на них писали письма, заметки и черновые бумаги.
— Превосходно, — сказал племянник, — ну а печать?
Старик тщательно сложил завещание, перевязал пакет, размягчил немного глины, приложил её на концы шнурка и вдавил фальшивую печать.
— Вот, — сказал он, — разве заметно, что это другая печать?
— Я дивлюсь тебе, — сказал Лизистрат, сравнивая печати, ну, кому придёт в голову подозревать тут подлог?
Шум, послышавшийся за дверью, испугал старика.
Положив поспешно завещание и всё остальное в ящик, он отнёс его в соседнюю комнату и плотно запер дверь. Затем он взял лампу и пошёл во двор, чтобы узнать причину шума.
— Ничего нет, — сказал он, возвращаясь, — вероятно, — это ветер стукнул дверью. Уже скоро утро, Лизистрат, пойдём ко мне в спальню, чтобы отдохнуть немного.
Лишь только они удалились, в комнату тихонько вошёл Молон и стал шарить в темноте на одном из лож. Свет месяца через открытую дверь упал в комнату и осветил ложе. Раб поспешно схватил какой-то предмет, лежавший в складках покрывала, и тихо вышел из комнаты с таким выражением, которое ясно говорило, что только что взятая им вещь имела для него громадную цену.
Утро застало всех в доме умершего занятыми приготовлениями к погребению [117] . Глиняный сосуд с водою, стоявший перед входной дверью, возвещал всем прохожим, что смерть посетила этот дом. Внутри дома женщины украшали и умащивали благовониями труп покойного. Неопытная, предавшаяся всецело своей скорби Клеобула просила Софила помочь ей в хлопотах по устройству похорон, что, впрочем, он намерен был сделать и без её просьбы.
Поликл был всегда для неё добрым дядей, относился к ней постоянно с любовью и исполнял все её желания; поэтому неудивительно, что она оплакивала его теперь как отца и целиком предалась исполнению своих грустных обязанностей, в чём помогала ей и её мать. Она ещё с вечера послала за нею, так как детский страх, развиваемый с малолетства всевозможными сказками и историями о привидениях, до того овладел ею, что она была не в состоянии оставаться в доме одна.
117
Первым делом покойнику клали в рот обол, который он должен был заплатить Харону, перевозчику теней в Гадес. Затем его умывали, одевали в белую одежду, умащивали мазями и украшали цветами. Всё это делалось близкими покойника, преимущественно женщинами. Цветы и венки приносили или присылали обыкновенно родственники и друзья покойного. Для этой цели употреблялись всякие цветы, преимущественно же, как кажется, зелень сельдерея. По некоторым сведениям, покойнику давали также медовый пирог. Убранного таким образом покойника клали на парадную клину и выставляли в одной из комнат дома. Рядом с клиною ставились раскрашенные глиняные сосуды. Так как дом считался осквернённым присутствием покойника, то перед дверью ставили сосуд с водою, дабы все посещавшие дом могли при выходе очищаться. Вокруг клины собирались родственники и друзья и оплакивали умершего. Выставляли покойника на другой день после его смерти, а погребение происходило на следующий затем день. Впереди процессии шёл наёмный хор мужчин, который пел погребальные песни, или же хор флейтисток; за ним следовали родственники и друзья покойного. Затем несли клину с покойником, а за нею шли женщины. По закону Солона, провожать могли только самые близкие родственницы и женщины, старше 60 лет. Как мужчины, так и женщины в знак траура надевали чёрные и серые одежды и обрезали себе волосы. Выбор места, а также способ погребения зависели отчасти от состояния умершего, отчасти же от существовавшего в той местности обычая. В самые ранние времена покойника хоронили в его собственном доме. В Афинах и в Сикиони, где близкое соприкосновение с покойником считалось оскверняющим, кладбища были расположены по большей части за городом. Родственникам разрешалось также хоронить умершего в его собственных полях. В Спарте и в Таренте кладбища помещались внутри города. Тела покойников или сжигали и потом пепел их клали в сосуды или ящички и зарывали в землю, или же просто зарывали в землю несожжёнными. В этом последнем случае тело клали в деревянный или глиняный гроб или же в высеченную из камня гробницу. В прежние времена было принято сжигать трупы. Позднее же напротив, по крайней мере в Аттике, где было мало леса и, следовательно, сжигание трупов было доступно только богатым. При огромном скоплении трупов, заставлявшем опасаться вредных испарений, как, например, во время чумы или на поле сражения, трупы сжигались. Сжигание облегчало также перевоз на родину останков людей, умерших на чужбине. На могиле воздвигали каменный, нередко чрезвычайно богатый памятник. На нём делались различные надписи; обыкновенно кроме имени писались и некоторые сведения о жизни, наставления оставшимся в живых, а также проклятия тем, кто вздумал бы осквернить могилу. В могилу вместе с прахом умершего клали разные сосуды. После погребения все, провожавшие тело, отправлялись в дом покойного, как бы в гости к нему, на похоронный обед. Три дня спустя на могиле совершалось первое жертвоприношение; на девятый — второе и, наконец, на тридцатый — третье. Этим днём, по крайней мере в Афинах, оканчивалось время траура. Но у греков, как и у нас теперь, было в обыкновении посещать в известные дни года могилы усопших и приносить туда жертвы, состоявшие из кушанья и вина.
Трупы людей, убитых молнией, оставались или совсем непогребёнными, так как их считали поражёнными самим божеством, или же захоранивались на том же месте, где их убило. Приговорённые к смертной казни преступники были также большей частью лишены погребения. В Афинах существовало особое место, куда бросали подобные трупы. Но главным образом отказывали в погребении людям, изменявшим своему отечеству. Самоубийство, хотя и порицалось весьма строго, и самоубийцам в наказание отрубали правую руку, но тем не менее их не лишали погребения. С особенными обрядами совершалось погребение умерших насильственною смертью. Впереди погребальной процессии несли копьё, символ того, что на родственниках лежала обязанность преследовать убийцу: копьё это втыкалось затем в могилу, которая охранялась в течение трёх дней. Если случалось, что кто-нибудь погибал так, что не было возможности отыскать его труп, как, например, на море, то устраивались мнимые похороны.
Было ещё очень рано, и Софил совещался с женщинами на счёт похорон, когда явился Сосил с грустью на лице, но с радостью в сердце. Он сказал, что поторопился принести завещание, которое вручил ему покойный, так как полагал, что в нём могли заключаться какие-нибудь распоряжения насчёт похорон. Он назвал затем свидетелей, которые присутствовали при передаче завещания и были необходимы теперь при вскрытии его. Клеобуле было очень неприятно узнать, что документ, заключавший в себе решение её судьбы, находился в руках человека, которого она не любила с детства. Поликл ничего не сказал ей об этом, он говорил ей только, и не раз, что позаботился о ней. Она надеялась на это и теперь, но всякий другой исполнитель его воли был бы ей гораздо приятнее. Софила доверие это ничуть не удивило. Он отнёсся с похвалою к аккуратности Сосила и хотел послать за свидетелями. Но Сосил сказал, что он уже позаботился об этом.
Действительно, вскоре явились все трое.
— Были вы при том, как Поликл передал мне своё завещание? — спросил Сосил, обращаясь к свидетелям.
Все трое дали утвердительный ответ.
— Следовательно, вы можете засвидетельствовать, что это тот же самый документ, который был вручён мне на хранение.
— Надпись и печать удостоверяют это, — сказал один из них, — но мы можем засвидетельствовать только то, что тебе было дано на хранение завещание, а не тождественность самого завещания. Впрочем, нет причин предполагать противное; печать не тронута, и мы признаем её за печать Поликла.
— Посмотри и ты, Клеобула, — продолжал Сосил, — и удостоверься, что я честно сохранил волю твоего супруга. Признаешь ли ты эту печать?
Дрожащей рукою взяла Клеобула документ.
— Орёл, держащий змею, — сказала она, — да, это его печать.
Она передала завещание Софилу, и тот также признал печать.
— Вскройте же его, — сказал Сосил одному из свидетелей, — чтобы мы могли узнать его содержание. Я не очень хорошо вижу, так пусть кто-нибудь другой прочтёт его.
Шнурок был разрезан, документ развернут, и один из присутствовавших прочёл следующее:
«Завещание Поликла Пэаниера. Всё ко благу, но если я не переживу этой болезни, то делаю относительно всего моего имущества следующие распоряжения: я отдаю мою жену Клеобулу со всем моим состоянием, как оно значится в прилагаемой при сём описи, за исключением того, что будет назначено мною же в этом завещании другим, моему другу Сосилу, сыну Филона, и в этом случае я признаю его за сына. Если же он не пожелает жениться на Клеобуле, то я завещаю ему пять талантов, которые лежат у трапецита Сатира; и он должен быть опекуном Клеобулы и выдать её замуж за избранного им человека, дав ей в приданое всё остальное моё состояние, и ввести мужа её в мой дом. Дом у Олимпиона должен получить Ферон, сын Каллия, помещение в Пирее — Софил, сын Филона. Сыну Каллиппида дарю мою самую большую серебряную чашу, а жене его пару золотых серёг, два лучших ковра и две подушки, дабы они не думали, что я забыл о них. Моему врачу Ценотемису выплатить тысячу драхм, так как за свои заботы обо мне и за своё искусство он заслуживает и большего. Завещаю похоронить меня в саду, перед Мелитскими воротами на приличном месте. Ферон и Софил вместе с моими родственниками должны позаботиться о том, чтобы как погребение моё, так и мой надгробный памятник не были недостойны меня, но и не отличались излишней пышностью. Решительно запрещаю, чтобы Клеобула и другие женщины, а также и мои рабыни обезображивали себя после моей смерти, обрезая волосы или каким-нибудь другим образом. Деметрию, который уже отпущен мною на волю, прощаю я выкупные деньги и дарю ему пять мин, один гиматион [118] и один хитон; я хочу, чтобы он, так много трудившийся для меня, был в состоянии жить прилично. Из рабов Парменон и Харес с ребёнком должны быть освобождены тотчас же, а Карион и Донакс должны ещё четыре года оставаться при саде и обрабатывать его; по прошествии же этого времени отпустить их, если они вели себя хорошо. Манто должна быть отпущена и получить четыре мины, как только Клеобула выйдет замуж. Запрещаю продавать кого бы то ни было из детей моих рабов; всех их оставить в доме, а когда они вырастут, освободить; но Сира приказываю продать. Софил, Ферон и Каллиппид позаботятся об исполнении всего сказанного в завещании. Завещание это хранится у Сосила. Свидетели суть: Лизимах сын Стритона, Гегезий сын Региона, Гиппарх сын Каллиппа».
118
Гиматион состоит из широкого продолговатого куска материи. Одним концом он набрасывался на левое плечо и придерживался левою рукою; затем он шёл через спину на правое плечо или под правую руку и другим концом своим перебрасывался опять через левое плечо назад. От вкуса каждого зависело отбросить его далее назад, пустить его короче или длиннее под правою рукой и т. д. Гиматион носили как мужчины, так и женщины, Спартанцы находили гиматион неудобным и вместо него носили короткий плащ из грубой материи — трибон.