— И пусть не позволяет себе подобных выкриков, — инспектор был явно смущён своим промахом. — Что это значит — «шевели рогом, начальник»? Вы с ним построже!

У Упорова свело челюсти, но Вадим нашёл в себе силы, чтобы не сдерзить, при этом глаза у бригадира стали какими-то отсутствующими, словно он смотрел в себя.

— Простите, гражданин начальник, но, как я понимаю, заключённый Кламбоцкий не папиросы у вас просил. Заключённый Кламбоцкий болеет за судьбу государственного плана…

— Прекратите, Упоров, — остановил зэка полковник Дочкин.

— Постойте! Постойте! — Пётр Мокеевич обнял Дочкина за плечи. — Пусть продолжает. Вот сейчас я вижу воочию — все происходящее не спектакль, а живое дело. Понимаете, товарищи, — живое! Заключённый болеет за план государства. Он себя не отделяет от общих забот страны.

«Сука скользкая!» — ругнулся в душе Упоров.

— …И ещё я обратил внимание на профессионализм членов бригады. Вы располагаете всеми профессиями…

— Кроме охранников, гражданин начальник.

— Что? Не понял…

— Я сказал — «кроме охранников». Мы же — заключённые.

Полковник улыбнулся, чуть отклонившись назад, похлопал бригадира по плечу:

— Работаете с настроением. Так и продолжайте!

Кстати, что делает в бригаде этот самый? Ну, этот, черт бы его побрал!…

— По всей вероятности, речь идёт об отце Кирилле, — подсказал капитан Серякин.

— О заключённом Тихомирове.

— Совершенно верно. Покажите-ка мне святошу. За него патриарх ходатайствовал. Мракобесие пытается всплыть из небытия… Времена! От него хоть какая-нибудь польза есть?

«Польза?» — вопрос останавливается в сознании бригадира, и он понимает — инспектор спросил его о личном, о том, что никак не разрешается простой житейской формулой: хороший — плохой, а поднимается над пошлой грязной жизнью и требует от тебя поднять голову, взглянуть на небо, как на вечную твою Родину, почувствовать то, что никогда не обретёт словесную форму, ибо оно не выражаемо. Просто присутствует, напоминает о себе с укором, когда необходимо ради дела покривить душой или дать кому-нибудь в морду. Ты всякий раз противишься тому, чтобы странное то чувство не свило в твоей душе постоянного гнёзда, а оно появляется непрошеным гостем — многоболезненное, безгласное… тогда хочется прогнать Монаха, закричать на него со всей страстью озлобившейся или перепуганной души. Но ты молчишь…

Отец Кирилл — твой выбор. Однажды он сказал: «Иуда был призван к апостольству, но выбрал предательство». А ты не спал всю ночь: боялся предать себя, решал, и утром Гнус не попал под «случайный» обвал. Монах разделил тебя жестоко, как ударом меча, на две половины: жаждущая преображения душа не в состоянии принять твоих расчётливых, холодных действий, а ум не хочет спуститься в сердце за советом.

Надо бы прогнать Монаха с глаз, так ведь он всё равно останется при твоей беспризорной душе…

— …Заключённый Тихомиров работает на совесть, гражданин начальник, — Упоров осмотрелся и указал в сторону мастерских. — Вон он, гусеницу собирает.

— Я смотрю — отъелся попик, — сказал инспектор.

И было непонятно: доволен он тем фактом или раздражён.

— На фотографии — прозрачный.

— Прозрачный у нас работать не может, гражданин начальник: рекорды даются сильным.

— А Дьяков? Как тот ворюга трудится?

— Порядок общий, гражданин начальник. Готовит инструмент, таскает башмаки, по возрасту только в шахте работать не может. Хотите убедиться?

Бугор блефует. Об этом знали все, кроме московского инспектора, и все разом замерли, рассеяв внимание на другие объекты.

Пётр Мокеевич думал о шубах. Он прозевал общее насторожённое состояние, позволив себе, однако, помолчать для видимого размышления. Упоров слушал отрывистые удары собственного сердца…

— Надеюсь, у вас есть показать что-нибудь более интересное, нежели работающего урку?!

— Хотите взглянуть, как водит бульдозер потомственный грузинский князь?

— спросил Губарь, разобравшийся в хитростях инспектора.

— Князь? Хм… Любопытно. Если он, конечно, не родственник Берии.

— Я же сказал — князь, товарищ полковник.

— Хорошо. Кстати, как-нибудь напомните мне о маленькой просьбе заместителя министра.

— Николая Николаевича? — Дочкин щёлкнул каблуками. — Считайте просьбу выполненной!

— Ох, уж эти мне колымские кудесники! — распахнул пальто Пётр Мокеевич.

— Для них загадок не бывает. Ну, так где ваш бульдозерный князь?

— Ираклий! — крикнул Упоров.

Занятый сборкой гусеницы, грузин отложил в сторону гаечный ключ, распрямился, что-то сказав отцу Кириллу, посмотрел на бригадира. Только на него, мимо золота полковничьих погон, мимо сразу насторожившегося Серякина.