— За здоровье молодых! — произнёс глухим голосом Ираклий. — Пусть ваш союз будет таким же надёжным, крепкий, как наша любовь к свободе!

И опять суровость осталась при них строгим щитом онемевших чувств. Головы запрокинулись почти едино, выдох, согретый обжигающим дыханием спирта, тоже был общий.

— Вино горьковато, — натянуто улыбнулся Ольховский.

— Зажрался Борман! — тут же осадил его не оценивший намёка Озорник. — Дай мне свою долю!

Ведров покрутил пальцем у виска, Гнатюк поддержал Яна Салича:

— Действительно, горчит…

— Горько! — завопил прозревший Озорник.

— Горько! — пискнула кассирша Клава, стреляя по сторонам глазами. — Очень! Очень горько!

Наталья чуть запрокинула голову, приняла долгий поцелуй жениха.

— Во даёт! — восхищённо, но не громко позавидовал Барончик. — Так только мариманы могут.

— Селиван, налей! — приказал порозовевший Дьяк. — Сказать должен вам: примите низкий поклон за оказанную честь…

Дьяк поклонился грациозно, но сдержанно.

— Этого Никанор никогда не забудет. До конца отведённых мне дней помнить буду и благодарить. Пусть в царствии вашем семейном правит любовь с согласием. Пусть все будет поделено поровну: и счастье, и горе…

Он не кончил: в дверь осторожно постучали. Наташа сдёрнула фату с головы, а Фунт почти механическим движением сунул руку за голенище сапога.

— Товарищи так не просятся, — усмехнулся довольный общим испугом Ольховский, отхлебнув из кружки глоток спирта.

— Входи, чо царапаешься! — потребовал сердитый Дьяк.

Дверь отворилась. На пороге с букетом настоящих гвоздик стоял Никандра Лысый.

— Как насчёт незваных гостей? Извиняйте за опоздание!

— О чем ты говоришь, Никандра?!

Лысый обнялся с женихом и протянул цветы невесте. Она осторожно поцеловала Никандру в щеку.

— Вы — наш добрый гений!

— Оставьте меня в рядовых друзьях. Тем окажете

— Будешь говорить, Никандра? — спросил Дьяк. — Меня ты перебил по-хулигански.

— Извини, Евстафьич. Говорить не буду, но за счастье молодых непременно выпью. Кто со мной?

Кружки сошлись над столом с глухим хлопающим звуком.

— Теперь бы и песняка давануть не грех!

Гнатюк обошёл взглядом каждого бандеровца.

— Давай! Давай, хлопцы! — поощрил Дьяк. — Пущай мальчонка тот запущенный порадуется.

— Зяма его спать устроил, — сказал Лысый, забирая рукой из чашки кусок холодца.

Дьяк повернулся вправо, поманил Озорника. Зэк подошёл, вытирая о пиджак жирные пальцы, опустил большую узколобую голову, будто хотел пободаться с вором.

— Смени Зяму.

— Просим песню! — захлопала в ладоши Наталья. — Наша семейная просьба. Мне Вадим уже рассказывал.

Они грянули одним мощным голосом, так что спящий Убей-Папу вздрогнул и блаженно улыбнулся во сне.

Песня сразу одолела забродивший в зэках хмель, до приятного просветления очистив головы.

Невеста смотрела на певцов, как зачарованная, сжимая при каждом новом взлёте голосов тонкими пальцами сильную руку жениха. После третьей песни Барончик ринулся в пляс, выбивая по деревянному полу искромётную цыганочку. Столкнулись вновь над столом кружки. Кто-то выругался, и бледный голос Ольховского предупредил бригадира:

— Ещё немного, и их не остановить.

— Где наш посажёный папа?

Ян Салич пожал плечами как раз в тот момент, когда Зяма вцепился ему в лацкан пиджака, спросил свистящим шёпотом:

— Борман, ты Гитлера уважаешь?

— Нас не представили…

— Ух, ёра! Хоть бы адресок оставил, где деньги спрятал, или усыновил. Ласки в тебе, суке, нет. Помрёшь ведь скоро.

— Хорошо, — устало согласился Ольховский, — записывайте адрес.

Зяма от неожиданности тряхнул головой и, сразу став серьёзным, вплотную приблизился своим лицом к лицу Яна Салича:

— Не гоните, фашистяка?! Говорите. У меня шикарная память на деньги.

— Москва, Петровка, 38.

Калаянов клацнул зубами у самого носа невозмутимого Ольховского, имитируя укус:

— Вы — законченный негодяй! Самый гадкий покойник из тех, кто забыл занять своё место в гробу. Обмануть доверчивого юношу!

— Отец Кирилл, — окликнул Тихомирова Упоров, — оставляю Натали на ваше попечение.

— Сделайте милость.

Вадим подвинул стул и через вторую дверь вышел в коридор. Он расстегнул ворот рубахи, стащил с шеи надоевший галстук с голозадой русалкой, спрятал его в карман. Прислушиваясь к вязкой, зажатой в узком проходе тишине, прошёл осторожно по проседающим половицам и уловил едва различимый шумок. Первая дверь оказалась запертой, опечатанной сургучной печатью, вероятно, для того, чтобы соблазнить кого-нибудь из соскучившихся по старому ремеслу зэков. Шум усилился и уже напоминал хрипы, переходящие в страстное бормотание. Он успел пожалеть, что не прихватил с собой нож, прежде чем распахнул последнюю перед глухой стеной дверь.