Они сели на лавку, расстегнув телогрейки, выпили по глотку чифира.

— Где Тихомиров? — спросил, ни к кому конкретно не обращаясь бригадир.

— Увезли в больницу.

— А Дьяк? — Граматчиков ничем не выдал своей заинтересованности во встрече с Никанором Евстафьевичем.

— Не знаю, — Ольховский зябко обхватил себя склеротическими руками. — Он был словно не в себе…

— Не в себе ему ещё быть, — то ли желая подыграть Фунту, то ли искренне произнёс бинтовавший грязным бинтом руку Вазелин.

Упоров взглядом заставил зэка замолчать и спросил:

— Как это случилось, Ян Салич?

Ольховский, вероятно, пытаясь вернуться к пережитому, вздохнул, раздумчиво произнёс:

— Никанор Евстафьевич сидел здесь и совсем не волновался, когда пришли те двое с Линькового…

— А что ему, падле, переживать?! — не утерпел закончивший своё дело Вазелин.

— Выйди! — сказал Евлампий. Все остальное досказали его глаза без цвета и жалости.

Зэк вышел. Отхлебнув из общей кружки, Ольховский продолжил как ни в чём не бывало:

— Так я говорю — он был очень спокоен. А Селиван с отцом Кириллом носили стойки к шахте. Те двое, с Линькового, пошли с двух сторон, для верности, чтобы не разминуться. Барончик их расшифровал, но поздновато: они уже вынули ножи. В одного он бросил стойку, сшиб его. В другого вцепился отец Кирилл. Пока они возились в грязи, Селиван рванул к вахте. Догнать его было невозможно: так быстро человек бегать не может…

— От смерти всяко-разно побежишь, — пробормотал Ключик.

Ольховский, должно быть, не расслышал, говорил о своём:

— Никанор Евстафьевич очень плохо отозвался о тех бестолковых исполнителях. Но больше всего обиделся на отца Кирилла. Он так кричал!

Ян Салич положил на хрящеватые уши ладони, закрыл глаза, зубы его слегка клацнули, подчёркивая пережитый ужас.

— Дьяков выхватил топор. Вначале хотел сам, но почему-то передумал, приказал привести приговор в исполнение Соломону Марковичу. Представляете?!

— Дьяк всегда — при голове, — мрачно объяснил Граматчиков.

— Не знаю! Не знаю! Волков потерял лицо. Так и стоял — безликий, с топором в руке. Двое держали отца Кирилла. Кажется, он даже не сопротивлялся…

Ян Салич убрал глаза от стола и поглядел в окно, двигая рыжими бровями.

— …Сейчас мне уже не кажется. Отец Кирилл отвернулся, чтобы не смущать Соломона Марковича. А я думал…

— Вы бы не отвлекались, Ян Салич.

— …И я подумал, — повторил порозовевший Ольховский. — Я понял — каким образом страдания одного спасают других. Христос умер за неблагодарную толпу, а воскрес за весь род человеческий…

— Это дела Небесные…

Вечные ценности не создаются: они — дарованы. Соломон Маркович, поверьте, стоял в решительном сопротивлении злодейству. Только ножи тех двух и бешенство Никанора Евстафьевича помогли ему одолеть себя…

— Отрубил?!

— «Три перста! — кричал расстроенный бегством Барончика Никанор Евстафьевич. — Три перста руби! Чтоб всю жизнь двумя крестился!» Соломон Маркович сделал все, как заказывали. Топор был острый. Он там и торчит. Пальцы увезли в больницу…

— Куда сам-то Голос подевался?

— Их увезли вместе. Сердце… Нет, он живой. Такое просто трудно пережить без потерь. Невозможно! Безумный выбор! И как судить…

Ольховский замолчал на полуслове, другим тоже не нашлось что сказать. Потом возникшей тишины коснулось топанье за дверью теплушки. Майор Серякин спросил с порога:

— Как же так, Вадим? Ну, как ты мог этому краху топор доверить?!

Бригадир догадался скорее по доброжелательности тона, нежели по словам — пострадавший сказал то, что надо всем. Не следовало сомневаться… Наверное, отец Кирилл извинялся за свою неловкость: в его натуре.

Такое разящее добро, после которого чувствуешь себя мелким негодяем. И Соломончик рядом с ним не менжанулся…

Упоров поднялся с лавки, настроение менялось, и он уже играл с прежней лёгкостью и в прежние игры:

— С людьми у меня туго, Олег Степанович. Пришлось «гвардейцев» кинуть в бой.

Серякин запросто взял из лежащей на столе пачки «Севера» папиросу.

— А что Барончик на вахту рванул? Кум ему мозги полощет. На чем этот прохвост прокололся?

Майор прикурил от протянутой Ольховским спички и, пустив в потолок дым, добавил озабоченно:

— Вы же мероприятие сорвать можете, мужики. Новый замполит к вам собирается. Помнит тебя, Важа Спиридонович.

— И я его не забыл…

«Мероприятие живёт! — на душе потеплело. — Партия его поддерживает. Да здравствует партия! Какой бы дурной и бесчестной она ни была — да здравствует партия!»