Душа теплела. Вор собирался жить. Он даже увидел лицо бывшего штурмана, затушёванное туманной рябью.

Остановил мысли, довольствуясь полной пустотой. Снова вздохнул по-стариковски глубоко, не заметив быстрого, услужливого взгляда водителя.

«…С ем дела иметь можно. Одно худо — долю вернуть придётся. Пущай бобром себя почувствует, тогда мышью быть не захочет. Прикормится, от кормушки куда побежит? За ем душок гуляет, будто ложит втихаря морячок. По злобе мог слух родиться, а коли и правда, чо за бывшего комсюка ручаться, а замаранный сам на себя не понесёт».

Он был уже не мстительно трезв, погружаясь в игру практического воображения. Все складывалось так, как оно и было задумано. Церковное золото — в руках Львова, из этих рук не уплывает. За царские монеты от европейских коллекционеров получена настоящая цена.

Остальному богатству лежать до срока под надёжным фундаментом старого храма в благодатной Грузии. Оно обеспечит спокойствие тех, кто ведёт воров по тайным тропам изнанки жизни, бережёт их от ереси честного труда и сам готов недрогнувшим взойти на костёр правосудия.

Что ж делать с Фартовым и почему он торчит в твоих мыслях? Не такой, как все… Сосредоточиться мешало неясное ощущение вины. Но ты же никогда не был виноватым. Не знаешь, что это такое. Впрочем, однажды состоялась казнь, пришлось поделить вину между собой и казнённым. Тогда тебя словно разорвали на две части, и ты, необыкновенно расстроенный, прозевал боль разрыва.

Художник, иконописец, который рисовал иконы с такой чудесной благостью, что им верили даже атеисты, сказал однажды в сушилке:

— Понимаете, какой ужасный этот созданный революцией мир, если воры в нём — народные герои?!

Он жил чистым, белым чувством творца, им оценивал бытие, но не имел слуха на опасность. Заколотый в сумерках у туалета, Яков Михайлович улыбался бережно принявшей его смерти. Печальный Никанор Евстафьевич попросил отца Кирилла отслужить молебен за упокой души раба Божьего и распорядился опустить им же посланного убийцу до уровня дырявого «петуха».

Вор не желал гибели человека, так искренне презиравшего большевиков, однако не сумел простить подобного отношения к своим серым братьям.

Талант опасен, особенно такой неосторожный…

Фартового лучше прикормить, чтоб опосля по пустякам не каяться.

— Эй, как тебя кличут, хлопец?!

— Степаном, Никанор Евстафьевич.

— Вот что, Степан, поворачивай на Магадан. Не будем огорчать твоих хозяев: они, поди, строгие?

За зоной бригадира ожидала дюжина теперь уже бывших зэков. Вадим помахал им рукой:

— Обождите! Я, как-никак, человек семейный.

Сбросил с плеч вещмешок, шагнул к ней, тоненькой и озябшей на промозглом ветру. Трогательно сжавшаяся, она была очень похожа на ту зеленоглазую девчонку, стоящую перед ним в дровянике, где он прятался от смерти, с зажатым кулачком, из которого на земляной пол и огромные подшитые валенки капала тягучими каплями кровь.

— Ну, здравствуй, чудо моё! Спасибо тебе! Ты вынула меня из этой грязи.

Натали пыталась не заплакать, только кивнула, скривив накрашенные губы. Слезы всё-таки появились сами. Без спросу, как случайные гости. Они похищали из его души счастье, и ему захотелось всплакнуть самому.

— Будет хныкать. Мы больше не расстанемся.

Ей не дались слова, она опять кивнула в ответ, забавно сморщив нос.

— Видишь, я вернулся. Бог даст, через полгода увезу тебя из этой страны. Катись оно все к чертям! Захлопнем двери — не обернёмся!

Вадим даже показал, как он захлопнет двери, и действительно не обернулся, прошагав чуть впереди неё вальяжной походкой баловня судьбы.

— Фантазёр! — Наташа наконец вышла из неловкого состояния, говорила с грустной улыбкой. — Фантазёр-уголовник. Через полгода ты станешь отцом…

Уже готовые слова пресеклись на самом кончике языка. Он сжался, как будто стоял перед умным, коварным дознавателем, и тот поймался за «живое».

Мелькнула мысль — сейчас же склонить её к побегу из страны, чтобы вместе жить тем желанием, готовиться и действовать.

Чад чёрной свечи проплыл перед глазами, остудил изготовившееся к прыжку стремление, поберёг от скоропалительности и чистоты порыва. При каждом сделанном тобою шаге подумай, а затем шагни снова… Зона лишь расширила границы, но осталась зоной. Правду надо говорить себе, другие в ней не нуждаются. Ты — волк — одиночка. «Белый», утверждал Дьяк, но волк. Даже волчица не должна знать. Зачем ей это? Тем более на сносях…

Но вначале надо поверить в собственную ложь самому. И он поверил. Бывший зэк наложил на всё, что простиралось вперёд, за пределы гниющей страны, оковы молчания, заставив себя поверить в то, что ничего страшного не произошло. Вот твоя жена. В ней — твой ребёнок. Если родится мальчик, получит твоё имя. Все идёт нормально, не надо усложнять. Придёт время — убежим втроём.