Он не понял. Но оно было, тревожило уснувшие мысли, будило далёкие воспоминания. Через некоторое время в это состояние явилось уже зримое явление — глаза смутно — серыми зрачками, крапленными белыми точками.

Они жили самостоятельной жизнью на блеклом пятне, с размытыми контурами. Пятно напоминало лицо выходящего из густой темноты человека. Но вот он вспомнил выпуклый лоб над острыми надбровными дугами, и на пятне образовалась верхняя часть знакомой головы с гладко зачёсанными назад волосами. В нем загорелся интерес, устранивший очнувшееся состояние опасности, и широкий, словно раздавленный, нос ляпнулся в середине пятна, подперев переносицей тяжёлые мешки под глазами.

Игра захватывала все больше: он рисовал врага.

Жёстко закруглился подбородок, а немного оттопыренные уши вытянули лицо из темноты почти готовым.

Оно начало жить, устремив на беглого зэка требовательный взгляд.

Лицо напряглось. Вначале на нём образовались тонкие слепленные губы. Они начали расходиться и вскорости обнажили краешки редких зубов. Враг улыбнулся.

— Ну, что, гражданин Упоров, вы готовы отвечать честно на мои вопросы?

— Все честно, гражданин следователь. Я купил книги. Мне никто не объяснил, что их нельзя читать. Я до сих пор не могу понять: почему их нельзя читать?!

На этот раз улыбка была другой — и следователь Левин стал похож на жующую лимон старуху.

— Скажите, Упоров, вы зачем прикидываетесь придурком? Ницше — фашистская сволочь! Вы об этом не знали? Три тома Есенина? Кто он такой, ты поймёшь из его собственных слов.

Следователь достал большую, в картонном переплёте, книгу, открыл её в том месте, где торчала газетная закладка, и прочитал: «Самые лучшие поклонники нашей поэзии — проститутки и бандиты. С ними мы все в большой дружбе. Коммунисты нас не любят по недоразумению». Понял, Упоров, на что намекает этот подонок?!

Теперь уже старуха не улыбалась. Она кричала, широко разевая тот самый рот, который он не хотел рисовать:

— Ты устраивал коллективные чтения на корабле. Есть свидетели. Честные, порядочные люди!

— Неправда, гражданин следователь. Кто свидетель-то?

— Все! Кому скажем, тот и свидетель. А ты — бандит! Бандит с комсомольским билетом!

Обрызки слюны летели в лицо молодого штурмана, а он боялся пошевелиться. Вдруг — тишина. Левин выправил лицо, стал похож на самого себя.

— «Ленин, — полушёпотом сообщил следователь подследственному, — цитирую выступление Сталина в газете „Правда“: никогда не смотрел на Республику Советов как на саму цель. Он всегда рассматривал её как необходимое звено для усиления революционного движения в странах Запада и Востока, как необходимое звено для облегчения победы трудящихся всего мира над капиталом!» Ты тащишь буржуазную гниль, гниль обречённого трупа в наш здоровый социалистический дом и спрашиваешь, в чём твоя вина?! Сколько тебе заплатили? Кто выходил на связь с тобой?

— Нисколько и никто не выходил.

— А за драку с негром ты получал доллары?

— Это была не драка, товарищ Левин. Это был честный бой.

— Что?! Какой я тебе товарищ?!

Опять полетела слюна с матом. А когда следователь успокоился, то поднял трубку и сказал:

— Пусть войдёт.

Вошёл Семёнов, кругленький, с аккуратной бородкой и тоненьким пробритым пробором на лысеющей голове. Он озабоченно, будто врач, посмотрел на подследственного. Слова были дружескими, произнесёнными от чистого сердца:

— Вадим, твои товарищи все рассказали. Так положено комсомольцам. Вина твоя велика, но попробуй и ты поступить, как твои товарищи…

В голове подследственного пронеслось восторженное:

«Бей, Вадик! Бей!» — Семёнов сидел почти у самого ринга, и его было слышно даже во время обмена ударами с залитым потом негром.

«Вадим, прочитай что-нибудь этакое, для души!»

— Семёнов, ты же… ну, ты же сам просил. Зачем же так, Семёнов?!

Подследственный путался в словах и мыслях. Он ничего не мог понять. Он нервничал под пристальным взглядом вновь превратившегося в смеющуюся старуху Левина.

Семёнов, по едва заметному жесту следователя, подошёл к нему и положил на плечи пахнущие кремом «Люкс» руки:

— Взвесь все, Вадим. Дай правдивые показания, как подсказывает тебе твоя комсомольская совесть. Я знаю — ты не потерян для общества. Советский суд — не бездушная машина.

Упоров поднялся вместе с ударом. Форменные ботинки начальника спецчасти корабля «Парижская Коммуна» промелькнули перед глазами и… исчезли в колышущейся темноте.

Зэк освободил кулак из колючего сена, сразу забыв о следователе Левине и сломанной челюсти Семёнова. Мысли вернулись к побегу.

Денис спал спокойным сном человека, уверенного в том, что его непременно поймают. Ему хотелось подольше побегать, как можно дольше. Упоров хотел убежать…

«Судьба может выбрать одного — единственного из всех бегущих. Сделать его счастливым. Одного — единственного».

Мысли о дарованном ему чуде избавления жили как-то в стороне, за границей сосредоточенного сознания беглеца. Денис похлопал во сне ресницами и улыбнулся.

«Наверное, уже убежал. Снова ворует, кутит, разъезжает на такси с портовыми шлюхами. Сейчас проснётся, каково ему будет?»