Малина проснулся минут через двадцать. Повернулся к Упорову со счастливым лицом и спросил:

— Хочешь, я почитаю тебе любимые строки из Шекспира?

— Ты что… ты серьёзно или гонишь?

— Почему нет? Думаешь — я никогда не сидел с приличными людьми. Алтузов Пётр Григорьевич! Иванов Сергей Никанорыч! Кремизной! Педераст, но удивительно тонкая натура…

— Лучше пожрём, — Упоров посмотрел на Малину с некоторым разочарованием: вор знает Шекспира. Какой-то ненастоящий попался…

Он растолкал руками сено и достал из-под головы мешок.

— Гадость, — отхлебнув из фляги глоток медвежьего жира, поморщился Вадим. — Этот Камыш сказал — «полезная».

— Ферапонт Степаныч в практической жизни — гений! Если бы он повёл побег, мы бы точно убежали. С ним к любому делу безопасно приступать. Порой даже не верится — такую породу выкосили товарищи большевики. Чем взяли? Сами — мелкие, ленивые, какой грех ни возьми — всяк ихний, а одолели. По судьбе, видать, вышло. От неё никуда не денешься…

Стог они покинули в сумерках и пошли под высоким берегом Оратукана. Мускулистое тело реки игралопод надёжным льдом. После ночной беготни мышцы болели, но идти было куда легче. Однажды на противоположном берегу реки вспыхнули огоньки волчьих глаз.

Постояли, будто догорающие свечи в глубине спящего храма, и так же незаметно исчезли.

Денис вздохнул:

— Если жить ночью, как волки, можно долго не изловиться. Ты бы смог — ночью?

— Нет. Та же смерть, только в движении. Волку достаточно лунного света, а я без солнца не могу. Особенно после сейфа…

— Но там обходился?

— Куда денешься?! Я там такое видел… говорить не хочется. Ты понять не сможешь.

— Ну, в рот меня каляпатя! — обиделся Малина. — Такой умный фраер! Такой умный, что только в сене сидеть может.

— Не залупайся. Сам врубиться не могу: тело — на нарах, а то, что внутри… душа, она смотрит на все это, как я на тебя.

— Подумаешь! Вольтанулся немного. Лева Лихой, что Вертилу замочил, два года отсидел в одиночке. Вышел, начал с валенком сожительствовать, Юлей его звать. У тебя ещё хорошо обошлось. Стой-ка! Никак опять волки?

Вдалеке появились едва различимые огоньки. Они светились призрачным, расплывчатым светом, как кусочки белого мрамора на дне омута в ясный день.

— Таёжный, — сказал Упоров.

— Побегали, пора работать, — голос Дениса потерял обычную шаловливость, даже ломался от волнения. — Если здесь не пофартит…

Вор спрятал под мышки замёрзшие ладони, спросил вроде бы без всякой связи:

— Ты в Бога веришь?

— Зачем тебе знать?! Да и сам по-разному думаю…

— Хочу, чтоб ты усёк: в посёлке Он — наш главный подельник. Больше надеяться не на кого. Если изловимся — пощады не жди: Пельмень концы отрубил. Грохнул! Будем вместе приводить в порядок Млечный Путь. Нравится мне это название.

Денис сунул наган во внутренний карман бушлата, перевёл дыхание, словно поднимался в гору.

— Давай малость похаваем, опосля — бомбанем кассу и рвём когти до стойбища якутов. За деньги Серафим увезёт нас куда надо.

— Кто такой?

— Тёмный бес. Всякое за него болтают, но выбирать не из чего. Тут уж кто кого сгребёт, тот того и любит. Деньги!…

— У нас есть деньги.

— Думаешь, мне хочется подставлять голову под пули из-за грязных бумажек?! Серафим знает настоящую цену нашим головам. Он её запросит.

Огни посёлка медленно надвигались на беглецов, и снова они, не сговариваясь, начали говорить шёпотом.

— Контора там, — указал Денис в сторону двухэтажного здания.

— Ты здесь бывал?

— Нет. Раз флаг и фонарь, значит, контора.

Зэки свернули в проулок, загаженный кучами смёрзшихся помоев, прокрались вдоль забора, не выпуская из рук пистолетов. Проулок оказался «глухим». Он упирался в пекарню. Пришлось одолевать забор, чтобы попасть на соседнюю улицу. По мёрзлой земле шли шумновато, но собаки взбрехнули только раз, да и то для порядка.

Часовой у конторы был виден издалека. Он сидел на завалинке, завернувшись в огромный тулуп, и курил.

— Поговори с ним, Вадик! — шепнул Малина. — Я брошу камень, а ты успевай. Стрелять ему никак нельзя.

Сомнения ушли. Он ощутил себя способным перехитрить человека с винтовкой. Пошёл, осторожно ступая по скользкой дороге, и смрад чёрной свечи на мгновение перебил устойчивые запахи помойки.

Стук камня о завалинку как-то не очень всполошил часового. Он лениво высунул голову из воротника, стал похож на хищную птицу, выглядывающую из гнёзда.