Пока же здесь собирались старые мастера во главе с Березиным и Чекмазовым, а также наиболее продвинутые из рабочих. Постепенно из них сложилось ядро энтузиастов, увлечённое поиском решений, изобретательством и наукой. Они часами торчали у конвейера, наблюдая за работой и пытаясь найти более эффективные технологические решения. А Тропинин, не довольствуясь этим, объявил премию за каждое рацпредложение и еженедельно собирал народ на мозговые штурмы.В организацию производства, в конструкцию вносились поправки.Придумывались различные приспособления, позволяющие ускорить и облегчить процесс.

Усилиями КБ шхуна теперь собиралась за три недели, если не учитывать время на подготовку материалов, и Лёшка, похоже, решил, что достиг предела.

— Тихий океан наш! — пафосно объявил он, когда очередная шхуна сошла в воду и была притянула лебедкой к причалу, на котором устанавливали оснастку.

Окунев получил повышение и возглавил всю морскую часть. Он отбивался как мог, хотел по-прежнему стоять у штурвала, бросать вызов стихии. Но мне нужны были опытные люди в руководстве. Всё контролировать самостоятельно я просто не успевал. Да и не хотелось терять старого друга. Он старел и слишком долго искушал судьбу, а каким бы современными не являлись наши корабли, во власти океана они превращались в щепки.

Теперь старый капитан инспектировал корабли, команды, давая разрешение на отплытие или швартовку. Он подписывал корабельные крепости (фиктивные с точки зрения империи бумажки), утверждал судовые роли и выдавал журналы; надзирал за архивом, куда сдавались документы после плавания. В круг его обязанности входил карантинный досмотр, санитарная инспекция, присмотр за навигационными знаками и маяками (которых мы пока не имели), разрешение споров, заверение контрактов на фрахт и много чего ещё. Обычно такая должность называлась капитаном над портом, но я в шутку называл товарища адмиралом.

Окунев и несколько его помощников заняли здание портовой конторы, которое наконец-то начало выполнять своё назначение. В главном зале на большой вывешенной на стене карте с помощью булавок и нитей отмечались маршруты кораблей и примерные даты их прибытий и отправлений. Здесь же функционировало нечто вроде клуба капитанов и биржи матросов. Мне не хотелось прикреплять людей к кораблям точно крестьян к земле, поэтому капитаны сами набирали команды из добровольцев, а в случае конфликта, те могли сменить корабль после завершения рейса.

Шхуны вообще оказались весьма демократическим институтом, отвечающим духу фронтира, а значит и моим устремлениям. Морская дисциплина, доходящая на военных и торговых судах до деспотизма, обуславливалась не в последнюю очередь сложностью управления парусами. От слаженности действий десятков людей зависел успех эволюции, а часто и жизнь корабля. Потому на всех парусных флотах матросов старались превратить в приводные механизмы капитанской воли. На шхуне же критичная обстановка, требующая слепого повиновения, случалась редко. Любой парус могли поставить, убрать, зарифить или переложить несколько человек. Причём каждый матрос действовал осознанно, понимая смысл маневра, а зачастую предугадывая команду капитана.

Кроме того, два офицера и три-четыре матроса не могли долго держать дистанцию. В таком маленьком коллективе слишком строгая субординация просто не оправдывала себя. Шканцы не имели священного значения. Артельные традиции не давали капитану абсолютную власть над командой и базировались больше на авторитете и общем осознании опасности.

Дел для нашего флота хватало, хотя поначалу далеко не все маршруты могли быть загружены полностью. Едва спущенная на воду шхуна проходила испытания и получала капитана с командой, мы отправляли её в рейс.

Пока вся экономика держалась на моих поставках, это была не страна, а песочный замок.Мне не терпелось открыть торговые маршруты в Европу, Адаманское и Аравийское моря или хотя бы в Китай.Но нашими ветеранами я рисковать не хотел, а молодые мореходы ещё не обладали нужными навыками и опытом. Вот пусть походят несколько лет вдоль берега и Алеутской дуги, пусть освоят маршруты от Чукотки до Калифорнии, попрактикуются в навигации. Тогда можно будет предпринять и дальнее плавание.

«Калифорнийское» зерно (завезенное, разумеется, мною), немного местных овощей, в основном картофель, отгружались во все северные острова и дальневосточные города. Чтобы обезопасить корабли, идущие в порты Империи, мы сохранили за ними названия и прежние документы наших старых галиотов. Подозрений со стороны властей опасаться не стоило. Приблизительные размеры судов и количество мачт совпадали, а все изменения можно было обосновать ремонтом и постоянными доработками. Такое на фронтире случалось нередко, начиная с команды Беренга, которая построила из обломков «Святого Петра» меньший корабль с тем же названием. Так в нашем флоте появились новый «Онисим», новый «Варнава», новый «Филимон». Точно так же поступил с разобранным на дрова «Гавриилом» Бичевин, хотя и не собирался отправлять его на российский берег.

Из построенных в Охотске только «Кирилл» сохранил за собой корабельную крепость. Вместе с «Мефодием» он стоял в гавани, разоруженный и оставленный командой. Старым кораблям требовался слишком большой экипаж. Мы могли укомплектовать каждым из них две или три шхуны.

Продовольствие требовались повсюду. Кроме него на лишённые деревьев северные острова мы решили экспортировать лес. У нас его было в избытке, причем самого лучшего. А на севере он требовался и нашим зверобоям, и конкурентам. Не отказывались от хорошей доски и алеуты с эскимосами. Пиломатериалы позволяли строить привычные дома, амбары, возводить крепости, ремонтировать корабли. Дрова же могли обеспечить нормальное отопление без того чтобы собирать выброшенный на берег топляк, а за его отсутствием ютиться в тесной комнатке отапливаемой примитивным жирником или даже дыханием. Поскольку вместе с дровами мог возникнуть спрос и на шамотный кирпич для печей, его грузили на шхуны в качестве балласта.