До сих пор я старался держаться подальше от всякой власти, и поэтому появлялся в столице Камчатки редко. Даже хлеб сюда поставлял через Данилу. Но кое-какие знакомцы нашлись и в Большерецке. В основном, соратники по старым промысловым делам тех времен, когда я ещё пытался подбить на завоевание Америки весь дальневосточный люд.Исподволь я выведывал у них про заезжего поляка, про его дружков. Собирал информацию, искал подходы.

А пока сведения копились, исчезал на день два, чтобы заняться традиционным северным завозом. Сюда я мог вернуться в любой момент — река, давшая имя городу, из-за теплых ключей и быстрого течения замерзала не раньше декабря. Но в некоторых наших поселениях ближайшие водоемы вставали рано и мне нужно было закончить дело до крепких морозов.

Вскоре один слушок дал зацепку, которая подсказало мне, как правильно разыграть партию. В Большерецке обитал Федос Холодилов — один из китов промыслового бизнеса и первый на всем полуострове соперник Трапезникова. Вёл он дела под стать конкуренту. Работников держал на коротком поводке долгов, паи при первой же возможности отбирал, кормил чем придется. В общем драл шкуры с людей и зверей с одинаковым упорством. Ничего удивительного, что зверобои сдавали хозяина с потрохами.

— Угробит он нас, Федос-то, — рассказывал за самогоном один из таких бедолаг по имени Васютка. — Погонит в море на Штеллера землю эту проклятущую.

— Да как же он её сыщет-то? — спрашивал я, щедро подливая собеседнику пойла.

— По чертежу, что выкупил у Трапезникова, — признался зверобой.– Тьфу, ты, нашёл же кому довериться! Там, поговаривают, и зверья-то нет никакого. Золотишко его манит или ещё что, не знаю.

Вообще-то Холодилов был прав. К весне с едой станет совсем туго, и до первого завоза (а казенному кораблю для этого следовало сперва дойти до Охотска, а потом вернуться) наверняка вспыхнет голод и очередной бунт. И раз уж на Камчатке туго со жратвой, то лучше, пока море чистое, увести зверобоев подальше. Во время плавания бунтовать некогда, а пропитание на островах, да и в море, добыть легче. Вот только целью похода он выбрал не знакомые уже всем острова, а неведомую землю Стеллера. Видимо рассудил, что раз она на юге обозначена, то и зима там не столь сурова.

Однако не учёл паучина, что идти в неизвестность даже на юг без должных припасов и накануне жестоких штормов зверобои не пожелают, а, принуждая их, подручные слегка перегнут палку.

Две недели спустя всё тот же Васютка, но с фингалом под глазом и перешибленной рукой, с радостью поведал как «обчество» дало отпор живодёру.

— Не было такого уговора в море на зиму выходить, — сказал он. — А не было, так и нечего!

— И что же Федос?

— А! — махнул зверобой здоровой рукой. — Сбежал в Верхний острог. А карту бывший евоный приспешник Вандыш ссыльным отдал. И что-то там они замышляют вместе.

— Ссыльные?

— Ага. этот Хрущов и друган его — немец.

— Поляк, — поправил я.

— Может и поляк, -не стал спорить зверобой.

Вот ведь как неожиданно вернулось. Получается, что ключом к интриге может послужить наш давний розыгрыш с картой. Конечно,мы целились фальшивкой в Трапезникова, и принесли ему достаточно неприятностей. Холодиловский подручный и ссыльные про это не знали. На чём и можно было сыграть. Кое-какие исторические сведения, смутно всплывшие в памяти, натолкнули меня на идею. С ней я и явился к авантюристу.

Стычки и ссоры возникали то тут, то там, но настоящие беспорядки ещё не охватили город. И всё же до избушки, куда поселили Беньовского, мне пришлось пробираться окольным путём. Не хватало ещё схватить случайный нож под рёбра, на пороге великих свершений.

Ссыльный сидел за большим столом вместе с местным казаком (лицо его я помнил, но имя забыл). Оба пили самогон и закусывали чем-то отдаленно напоминающим квашенную капусту. На краю стола лежала стопка бумаг, несколько корабельных приборов.

Выглядел исторический персонаж очень молодо. Во всяком случае моложе, чем я ожидал увидеть. Это было заметно по волосам на лице, которые не приобрели еще жесткости, по чистой коже, так редко встречающейся на фронтире, да и вообще в эту эпоху.

Со времён своего контрабандистского прошлого я немного знал польский, и сумел выдать приветствие.

— Джень добры, пан Беньовский, як ще маш?

— Дженькуе, добжэ, — ответил он. — Чи естеш поляк?

— Не, але помышлялем… — тут я запнулся, так как язык успел подзабыть и слова подбирал с трудом.

— Пустое, — махнул рукой молодой человек. — Говорите на русском. И садитесь, чёрт вас возьми, что вы стоите, как Кайзер на параде?

— Так вы не поляк? — пришёл я к неожиданному выводу.

— С чего бы это?

Я сел. Кивнул казаку. Тот не вставая, снял с полочки над головой глиняную кружку и, налив до половины самогона, придвинул ко мне. По глазам казака я догадывался, что он меня узнал и особой радости не испытывал. Но где я его видел и при каких обстоятельствах, хоть убей, не мог вспомнить.