Смотрит Зайчик, что короли все эти похожи лицом, как две капли, на нас, солдат из двенадца-той роты, только вместо фуражек- какие-то с длинными перьями шляпы, на ногах чулки и баретки с бантами и самых разных цветов, и с плечь до земли упадают плащи из такого сукна, в цветную полоску, в зеленый горошек, в котором разве ходят одни барчуки...

Дивуется Зайчик на эту картину, а цыганка тоже глядит и смеется...

– Понимаешь?..- спрашивает цыганка.

– Нет, цыганка-гадалка,- говорит Зайчик,- не понимаю пока... Это что же мне выходит: на балу, что ли, танцевать?..

– А на гитаре ты умеешь играть?- спрашивает цыганка...

– Нет,- отвечает Зайчик,- умел когда-то, когда к отцу Никанору ходил часто в гости, а тепер позабыл, как и в руки берут...

– Напрасно, молодой хозяин,- отвечает цыганка,- девицы очень любят гитару, играют они с нашим братом хитрые штуки...

– Ты это, цыганка, при Клашу со мной?..- спрашивает ее Зайчик...

– Нет,- цыганка отвечает,- с Клашей сыграл ты сам хитрую штуку...

– Не великая хитрость: любить!

– Любовь, как стрела, молодой хозяин... как стрела: пота и жив человек, покуль она в сердце торчит - вынешь: смерть!

У Зайчика прыгнуло сердце, как белка на сук, и он схватился за грудь, а цыганка взяла его руку и от груди отвела:

– Ты не видишь здесь тайного смысла, протри лучше глаза, погляди хорошенько.

– Я вижу, что короли и дамы танцуют...

– Ты, молодой хозяин, смотришь на масть,- цыганка ему говорит и водит по картам рукою,- ты смотришь на масть, а надо на крап больше глядеть...

Зайчик протер глаза рукавом, приподнялся на локоть, приложил другую руку к глазам и смотрит, сощуривши глаз...

– Не щурься,- учит цыганка,- гляди, как кот на сметану...

– Гляжу,- тихо Зайчик ей отвечает...

– Видишь,- спрашивает цыганка,- по крапу льется вода, и все короли в воде тонут...

– Вижу,- говорит Зайчик...

– Видишь,- спрашивает цыганка,- одну руку дамы держат у сердца, а в другой белым платочком глаза утирают...

– Вижу,- говорит Зайчик...

– Ну, вот,- улыбается цыганка,- значит, ты видишь сейчас свое счастье...

– Ты, цыганка-гадалка,- говорит Зайчик обиженно,- мне плохо гадаешь: все время тебя отгадывать надо...

– Это,- улыбается Зайчику цыганка,- ты, должно быть, спросонок своего счастья не разглядел... счастливый счастья не видит! Только нищий хорошо видит суму, хотя у него и нет глаз на затылке!

– Нет,- говорит Зайчик,- видно, я без счастья родился - вижу только, как короли в воде тонут, а дамы в белые платочки плачут...

Цыганка опять взяла Зайчика за руку, смотрит на него, словно разглядывает,- счастливый он или несчастный, а из глаз так и падают звезды за кофту, где дышит высокая смуглая грудь и от дыханья идет холодок и истома, какие плывут поутру, когда еще не занялась заря...

– Скажи, молодой хозяин,- спрашивает его цыганка,- что человеку всего дороже?

Зайчик посмотрел опять на карты, как короли тонут да дамы плачут в платочки, вспомнил, как дезиков порют, и как не хочется всем умирать неизвестно за что, смекнул и цыганке твердо ответил:

– Жизнь!

– Ну, вот,- говорит цыганка и карты рукою смешала,- догадался: тебе бы надо плавать вместе с другими, а ты вон под елью лежишь да у цыганки пытаешь судьбу...

– Вот как,- удивился Зайчик.

– Бойся, молодой хозяин,- поднялась цыганка и сунула карты за кофту,бойся всякой воды, горькой и соленой, простой и сычёной, пуще огня: огонь тебя не тронет, а в воде, если не пожале-ет судьба, и в ковшике, и в кумке, молодой хозяин, утонешь...

Сняла цыганка гитару, свернула соломенный мат, перекинула их за плечо и, отряхнувши с пылающей юбки еловые иглы и мох, сказала:

– Прощай!

Кудай-то, в сам-деле, Петр Еремеич девался...

Кто говорит, что Аксинья Егоровна в позадо-прошлом году его сама удавила на лестовке в темном чулане по злости и с камнем в мешке сунула в крещенскую прорубь в Дубну, кто - по другому: будто Петр Еремеич еще много за-раньше, весною на Волгу повез седока и там с седоком, с тройкой последних коней и последней кибиткой, посередине реки угодил в полынью и теперь на залихватской тройке катает водяного царя Вологню в перегоне от Кимры до самой Твери, а оттуда, нипочто сгоняв лошадей, значит, обратно: тешится старый мокрыга, катается с горя да скуки,- по Волге пошли пароходы, жестяные баржи с черною кровью, в рот и глаза ему гадют, спать не дают, а вода несет равнодушно и пароходное это дерьмо и по речному донцу катит песок золотой,- ну, старый мокрыжник и рад был Петру Еремеичу и подрядил его на круглое лето: у Кимры часто перевозчики в воде слышат бубенцы...

А Зайчик (как-то недавно я с ним о Петре Еремеиче вспомнил: сидели мы с ним за большой самогонной бутылью и говорили, что хороша стала теперь у нас самогонка и что за такой самогон-кой хорошо посидеть и прошлое вспомнить и добрым словом его помянуть!), так Зайчик клялся, божился, что Петр Еремеич уехал на тройке...

– Уехал,- говорит,- да и только... но куда вот...

Зайчик сказал, что забыл, и все водил рукой перед глазами, как будто хотел рассеять самогон- ный туман, туман голубой, какой стоит на лесной опушке только ранней весною: он, Петр Еремеич, будто, Зайчика вместе с собою тащил, да Зайчик того побоялся, что примут за дезика и вспорют корьем.