Не ладился никакой разговор.

Иван Палыч все переделал, чай весь допил, даже уронил в кружку крышку от чайника, наряды назначил, а после нарядов одно дело: спать, потому почесался Иван Палыч всей пятерней под рубахой, и скоро, как и все, захрапел, прилегши с другого бока с Пенкиным рядом...

По блиндажу прошел общий предобеденный храп.

* * *

– Прохор Акимыч,- говорит на ухо вполголоса Пенкину Сенька,- мне что-то немца... вот жалко... не знаю сам почему... Зачем командир этого немца ухлопал...

– Ну, а если бы командира немец с котелком покалил?..- тихо тоже вполголоса спрашивает Пенкин...

Сенька чмокнул губами и ничего не сказал... Прохор, должно быть, о чем-то трудно думал, потом повернулся еще ближе к Сеньке и зашептал ему в самое ухо:

– Видишь ли, дурья твоя голова, я расскажу тебе вот какую исторью.

– Расскажи-ка в самом-деле, Прохор Акимыч,- шопотком ему отвечает Сенька.

Слушай: шел однажды святой человек, пустынник такой, по дороге из пустыни в село и ничего у него не было, окромя как в руках пудовый крест, да на плечах власяница.

Крест святой человек носил вместо вериги и благословлял им встречный народ.

Вот и встретился святому лихой-лиходей, подмостовный разбойник,- хотел его святой, как и всех, благословить пудовым крестом, а тот, должно, что подумал, быдь святой его хочет убить, потому что сам-то ничего другого не делал, как только убивал добрых и недобрых людей, да и полыснул ему аршинным ножом прямо под крылушко.

В первый раз святой человек осерчал, размахнулся он перед смертью пудовым крестом и со всего размаху разбойнику прямо по темю - разбойника-то и убил пустынник.

Умерли они в одночасье: снизу разбойник лежит, а сверху святой...

Ехал в это время на осиновой палке неразумный чорт по этой же самой дороге, поднялся под чортом осиновый конь на дыбы, сбросил чорта с себя, когда на дороге увидел двух мертвецов, одного в пустынной рясе, а другого в острожном халате.

Чорт рога на обоих уставил: чью тут душу засунуть в суму, да в ад волочить?..

Стоял так, стоял чорт, до самого вечера простоял, за ухом дыру прочесал и так и не решил,- у одного под мышкой аршинный ножик торчит, а другому - пудовый крест в голову, как в тесто, ушел...

Думал, думал чорт, да и сунул, когда месяц взошел, а солнце за край земли укатилось, и стало на земле темно, как у этого чорта под мышкой,сунул чорт в свою сумку обоих...

Когда Прохор замолчал, кончив рассказку, Сенька опять только причмокнул губами, дескать, мало что можно понять из того, что человек вытворяет, лучше об этом не думать и не забивать мужицкую голову разным дерьмом,- отвернулся от Прохора, ничего не сказавши, и захрапел в ожиданьи обеда.

К вечеру в тот же день пошел Иван Палыч к Зайчику... Крадучись приотворил он дверь, просунул сперва одну голову, словно заранее зная, что у хозяина после такого дня не все слава богу. Иван Палыч не сразу разглядел в полутьме от коптилки рослую фигуру Микалая Митрича, сидел он возле стола на походной кровати, руки у него были стиснуты и раскинуты на столе, а между рук зарыта голова.

На столе стояла бутылка с четырьмя звездочками и грязный стакан с окурком на дне...

– Добрый вечер, ваше-высоко, - тихо сказал Иван Палыч...

Зайчик, должно быть, спал или был в сильной задумчивости и потому не ответил на приветст-вие Иван Палыча...

– Добрый вечер, говорю, ваше-высоко,- повторил громче Иван Палыч...

Зайчик дернул плечом и показал Ивану Палычу молча на табурет возле стола, а потом на бутылку:

– Выпей, Иван Палыч,- сказал он тихо.

– Покорнече благодарим, ваше-высоко,- я...

– Выпей, Иван Палыч,- я один пить не люблю...

Иван Палыч выкинул окурок и налил до половины в стакан, отпил глоток и стакан поставил назад, удивленно поглядевши на Зайчика: в бутылке была двинская водичка, у нее вкус особый, совсем отменный от окопной воды, из которой солдаты чай себе ставят...

– Покорниче благодарим, ваше-высоко,- испуганно прошептал Иван Палыч,должно быть, отвыкши: вкусу не слышу!

– Я и сам, Иван Палыч, пью без удовольствия...

Зайчик долил стакан и залпом его выпил.

– Перехватил раньше,- подумал Иван Палыч,- а теперь водичкой отхаживается.

Зайчик опять уронил голову на руки.

– Неможется,- говорит,- Иван Палыч, страсть как,- и пальцы хрустнули, словно сломанные ветки на морозном ветру.

Иван Палыч присел на табуретку, трубку выкурил, недоумевая, что это творится с Зайчиком, потом, разглядевши на призрачном свету от коптилки чистую струйку, бегущую из-под Зайчиковых глаз, поднялся и тихо про себя сказал: