Шрифт:
– Позвони-ка, Прохор Акимыч, командиру,- зашептал опять Сенька, подвинувшись к Прохору ближе,- Иван Палыч, наверное, у него засиделся!
– Да что тебе без Иван-то Палыча умирать что ли скушно?
– ответил Прохор, не повернувшись к Сеньке.
– Все-таки, Прохор Акимыч: без начальства как-то страшнее!
– Полно тебе, дурья башка!..
– а промежду прочим, взял да позвонил!
– А в сам-деле, Прохор Акимыч!
Сенька подбежал к аппарату и неловко завертел трубку в руках, в ушко поглядел, потом пригнулся к нему и состроил серьезное и озабоченное лицо.
– Эй ты, дрыгалка... слушай! Слушаю... хто?.. а - ты значит будешь, Иван Палыч?.. Слушаю, господин фельдфебель... Палят, говорите?.. Как же, как же, у нас тоже нахорошо расписывает: у Фоки сползли офтоки, и у Сеньки присеменьки: вот уж лупит, господин фельдфебель...
– Да ты спроси, несь, по делу, чего дело с бездельем путаешь,- подошел к Сеньке Прохор, спустившись нехотя с нар,- чего ты там мелешь!
– Прохор, спрашиваешь?.. Ничего: героем!
Прохор выхватил у Сеньки трубку из рук и сам приник крепко ухом, чудно скособочившись:
– Ты, Иван Палыч?.. Иван Палыч, слушаю, слушаю!
Сенька отвернулся и почесал в затылке.
– Галаня!
– сунул Прохор Сеньке кулак,- тоже нашел время шутки шутить: немец провода перекусил!
– Я, Прохор Акимыч, больше для-ради страху...- улыбнулся Сенька.
И не поймешь: что больше Сенька, трусит или смеется?
Как там никак, а уходя Иван Палыч оставил Прохора наместо себя, коли что такое случится, хотя какие мы были солдаты? Переодетые мужики, нечесаные бороды, все больше из крестовиков да еще второго разряда.
– Да нам-то что: больно наплевать!- лег Прохор на нары и завернулся с головой в полу шинели.
* * *
Но спать в эту ночь не пришлось.
Блиндаж вздрагивал поминутно, и в пустое оконце залетали обезумевшие снежинки, напуганные визгом осколков и грохотом гранатных разрывов.
Думали, видно, они, что, упавши с облака, найдут тишину, уснувшую сладким сном зимнюю землю, а тут и нечистый бы не подсунул рога.
Трясся под нарами земляной пол, и там под ним тоже гудело и глухо рокотало под самым пупком у земли. Каждый к полусне часто привскакивал и торопливо спросонок протирал затекшие глаза, оглядываясь в темноте и ничего хорошо не разбирая, по привычке сначала хватался за винтовку, другою рукой за сердце, потом крадливо подсовывал под себя обе руки, как будто боялся, что их в темноте оторвут, будто хотел ими удержать себя в таком удобном положении, когда все будет валиться в пропадину, которая, кажется, вот тут раскрылась уже под ногами, спущенными с нар, и из-под них в темноте уползает земля.
– Прохор Акимыч,- шепчет на ухо Прохору Сенька,- а, Прохор Акимыч, пойдем, друг, лучше на волю! А?..
Но Прохор как лег, так и головы ни разу не высунул, хотя видно, что тоже не уснул ни минуты.
– Ей Богу, обвалится блиндарь и придушит! Смотри-тка, пляшет, как лошадь с мороза.
– Спи, Сенька: сонному человеку на том свете прибавят веку!
– тихо ответил Прохор, и видно по голосу, что у него за губу задевает губа.
– Хоть бы Иван Палыч вернулся!
– А пущай его погуляет! Человек немолодой, с большой бородой: не заблудится!
Но Иван Палыч так и не вернулся.
* * *
Вышел он в этот памятный вечер от Зайчика, ничего такого в нем не заметил, потому что мужик был не мозголовый и не дотошный в чужие дела.
Вышел и сразу вздохнул полной грудью и широко улыбнулся: пока он сидел у Зайчика, навалило снегу на палец, перед глазами белым-бело, белы далекие взгорья, где немцы, словно разостланы новины по дороге к нашему штабу, поседела хребтовина у окопа, из снега сохлой щетинкой торчит травка да облетевшие стебли цветков, а сверху стало будто еще темнее, туча нашла из-за немецкого берега, низкая, опадающая белыми пушистыми хлопьями на землю,- словно вот сколько времени лежал черный покойник, ожидая терпеливо своего часа погребения, теперь его обрядили в белёный холст и убрали по чину: спит земля сном белопушистым и сладким...
– Эх-ма, зима-матушка...- вздохнул Иван Палыч всей грудью, чувствуя, как по ребрам побег мягкий снежный душок, и большими шагами зашагал по окопу. Не доходя с сотню шагов до взводно-го блиндажа, Иван Палыч вздрогнул от неожиданности и присел в окопном ходу на корточках: из-за Двины бухнуло с батареи, и скоро невдалеке морозная земля звякнула, задзинькала, и бруствер облизал красный язык: перед глазами у Иван Палыча испуганно заметались снежинки...
Немцы сразу с трех батарей открыли пальбу.
Второй разрыв пришелся совсем за плечом у Иван Палыча, осколки, комья земли, кажется, совсем немного чуть повыше фуражки пролетели, но Иван Палыч, еще издалека заслышав жука, успел, видно, присесть, и его не задело. Прижался он, было, к окопу, согнувши коленки, но вспомнил, что лучшее спасенье во время обстрела - яма после разрыва, пополз на карачках вперед по окопу и едва успел доползти и подобрать под себя ноги калачом, как снова зажукало с немецкой стороны, залетел жук высоко, будто обогнуть Иван Палыча хочет и потом как раз хлопнулся на том самом месте, где только что стоял Иван Палыч, притулившись к окопу, оттуда снова вспыхнуло, и в пламени опять земля жалобно зазвенела, как разбитый чугун.